– Она больше на порог не пустит ни Хедриха, ни Домелена, ни Платта. Сказала, что терпеть не может угрюмых людей. В Манантьялесе есть еще пара более менее сносных гостиниц, но ничто на земле не сравнится с «Фондой»: постели, еда, отделанные медью ванны… А обслуживание, Толланд! И, конечно, она сама. Я был немного знаком с ней еще тридцать лет назад, да и свою первую работу получил благодаря ей здесь, да-да! В то время она держала почтовое отделение, обслуживавшее шахты, агентство по найму, давала деньги в долг, а еще выступала в роли хранителя общественных стандартов. Тут был немецкий рудник – сейчас уже перешел в другие руки, – который назывался «Суэвиа-Этерна». Жилищные условия там были кошмарные; инженеры-немцы чудовищно высокомерны: задержки с зарплатой – ну, все такое. И все равно они считали себя лучшим рудником в горах. Так вот, миссис Уикершем советовала молодым специалистам держаться от этого рудника подальше, подговаривала руководителей других шахт переманить у них лучших работников. Старые хозяева «Суэвии» прислали к ней депутацию, чтобы договориться, так она, что называется, сняла с них скальпы: прочла им целую лекцию о том, как нужно вести дела на руднике. Но мне не хотелось бы работать на шахте, которой она руководит, если она будет вести там дела так, как в своей гостинице. Как-то раз за ужином в «Фонде» один американский бизнесмен неосторожно высказался, что белый человек – это венец Божественного творения, а все эти индейцы и метисы пришли в мир, чтобы служить ему. Она выгнала его из-за стола, и американец заканчивал ужин у себя наверху. На следующее утро он съехал, а миссис Уикершем пребывала в таком гневе, что даже не вышла, когда он хотел расплатиться.
– Она англичанка?
– Да. Родилась в конце тридцатых, как мне кажется. Приехала сюда с мужем, одним из охотников за изумрудами. Она рассказывала, что выполняла роль стряпухи для нескольких мужчин где-то в восточной части Перу, где не переставая лили дожди: в соломенной хижине тушила мясо тапира, раскрыв зонт над котлом. Потом копали еще выше, чем здесь. Муж умер. Она осталась одна с маленькой дочерью. Открыла «Фонду». Все, что ей интересно, это ее гостиница, больница и сиротский приют, приличная компания и хороший разговор за ужином, а еще поддержание репутации самого информированного в Андах человека. Кстати, у вас есть галстук?
– Нет, сэр.
– Возьмите этот. Она настаивает, чтобы мужчины к ужину выходили при галстуке.
– Благодарю вас. Кого из древнегреческих богинь она вам напоминает?
– О, так вы запомнили ту нашу дискуссию, да? Что ж, как-то раз я и ей изложил свою теорию. – И он рассмеялся, хотя и беззвучно, а потом продолжил: – Она сказала, что я старый осел и что каждый мужчина принадлежит к какому-то одному типу: потому-то мы такие неинтересные, – а вот большинство женщин сочетают в себе черты нескольких богинь. По ее мнению, Афродитой хочет стать каждая, но вынуждена считаться с тем, чего может добиться. Еще сказала, что побывала многими и считает, что счастливой женщиной может называться та, которая начала с Артемиды, потом перешла к Афродите, от нее – к Гере, и закончила Афиной. Вернетесь – расскажете, какое впечатление сложилось о ней у вас.
Вечером накануне отъезда Эшли прошелся по улицам поселка. Стоял сильный мороз, и он решил зайти в церковь. Внутри было темно, только светились красными огоньками лампады, отражаясь на низких сводах. Дон Фелипе стоял на коленях совершенно неподвижный, и Эшли тихо вышел наружу. На его лице сияла улыбка.
– Это ради Роджера, – проговорил он тихо.
Джон был полон трепета, смешанного с чувством благодарности, перед возможностью, которая предоставляла ему жизнь, чтобы расплатиться по старым долгам, за собственную слепоту, за собственные глупости. Когда-то бабка пообещала ему это.
Эшли не собирался останавливаться в «Фонде», сказав себе, что еще не лишился разума. Когда Джон приехал в Манантьялес, солнце уже садилось за океан. Он шел по улице, обсаженной деревьями, наблюдая за низким полетом птиц. После резкой смены высоты его тянуло в сон. Медленно он добрел до отеля, повернул к цветнику перед домом и опустился на скамью. В небольшом бассейне почти у самых ног бил фонтан. В здании было тихо, хотя в окнах загорелись первые огни. Он подумал о гостиной с белым потолком и стенами цвета морской волны, о распятии на стене, но больше всего его мысли занимала миссис Уикершем. Ему нужно было с кем-то поговорить, излить душу, и он сказала себе, поднимаясь: «Ладно, рискну, пожалуй».
Джон расправил плечи и, поднявшись по лестнице, шагнул в холл. Она при свете лампы сидела в своем маленьком кабинете, склонившись над гроссбухами. Услышав звук открывшейся двери, она подняла голову, увидела его и спросила тоном, как у сержанта из учебки:
– Вы кто?
– Джеймс Толланд, мэм, из Рокас-Вердес. У меня для вас письмо от доктора Маккензи.
– Входите, пожалуйста. – Повернув зеленый абажур лампы так, чтобы гость целиком оказался на свету, она оглядела его с ног до головы и поинтересовалась: – Мы встречались с вами?
– Нет, мэм.
