Так начались их беседы под звездами. Они сидели лицом к горам, на низеньком столике между ними стоял кувшин. Горные вершины – неохватные взглядом, величественные и вечные, – казалось, ждут каких-то перемен: то ли их сравняют с землей, то ли расколют до основания, то ли переложат по-новому. Был разгар весны. Издалека время от времени доносился легкий шорох, слабые удары грома, негромкие хлопки – где-то шла очередная многотонная лавина. На небо выплыла луна, заливая сиянием небо и землю, и вершины ожили: казалось, закачались вдруг и запели. («Беата должна это увидеть, и дети должны это увидеть!») Разговор шел о Чили, о давних временах, когда здесь только начали закладывать шахты, о ее больнице и школе, об отношениях мужчин и женщин. Уставший от тяжелой работы Эшли погружался в тепло дружеской беседы, а миссис Уикершем чувствовала себя несчастной и злилась. Любопытство поглощало все другие эмоции. Кто он? Что осталось у него за плечами? Чем больше он ей нравился, тем больше ее возмущало его нежелание говорить о себе. В отсутствие Эшли миссис Уикершем побывала в четвертом номере и осмотрела его вещи. На глаза ей попались выцветшие голубоватые фотографии. На одной из них высокая молодая женщина с ребенком на руках стояла возле пруда; у ее ног сидели еще трое детей. Даже плохо отпечатанный снимок не скрыл их здоровье, красоту и гармонию. Она долго и внимательно разглядывала его с чувством, похожим на горечь. Любому другому человеку в мире она – «дракон» и «мегера» – задала бы прямые вопросы («Что вы здесь делаете без своей семьи?» «Почему вы солгали мне?»), но ей было немного страшно узнать правду. В какой-то момент разочарование было настолько сильным, что она решила выкинуть его из отеля. Миссис Уикершем встречалась с беглецами; однако ей и в голову не пришло, что он может быть одним из них. В пятидесятый вечер пребывания Эшли в гостинице, за ужином, состоялся долгий разговор, касавшийся «крысиного списка»: о самых знаменитых его представителях в прошлом и настоящем, о деньгах, которые можно заработать на поимке беглецов, и о неослабном внимании, которое должны проявлять охотники.
Примерно в семь часов того самого вечера коридоры «Фонды» наполнились необычным оживлением и шумом, смехом мальчишек-посыльных, сдавленным повизгиванием горничных. Это прибыл любимый постоялец, знаменитый мистер Веллингтон Бристоу – бизнесмен, владелец импортно-экспортной компании в Сантьяго-де-Чили. Будучи американским гражданином, родился он, по его словам, в Риме, в семье отца-англичанина и матери-гречанки. Но кое-кто слышал, как он совсем по-другому описывал свое происхождение. Его карманы оттопыривались от визитных карточек, в которых он значился единственным представителем в Чили какой-то американской фармацевтической компании, представителем компаний по поставкам шотландской шерсти, французского парфюма, баварского пива и прочее, прочее. Этот враль, мошенник и жулик был всеобщим любимцем. Его некрупная голова, покрытая короткими вьющимися волосами, сидела на широких плечах атлета. За карточным столом он выглядел лет на тридцать, за ужином – на сорок, а в полдень – и на все шестьдесят: лицо у него было встревоженным и усталым, испещренным неимоверным количеством морщин, причем явно не от смеха. Одет он был всегда по лондонской моде тридцатилетней давности: предпочитал светлые пиджаки и клетчатые брюки. Его беспокойные, унизанные перстнями пальцы притягивали к себе тузы, хотя полотно рубашек не всегда было безупречно белым, а манжеты заметно пообтрепались. Он постоянно занимался какими-то денежными операциями и часто сидел без цента, но зато всегда был душой любой компании.
Веллингтон Бристоу до мозга костей был бизнесменом – даже, можно сказать, гениальным бизнесменом, – но переговоры любил больше, чем сами деньги, а еще ему мешали щедрость и жизнерадостность. Он усложнял сделку, привлекая третьих лиц, а потом и вовсе хоронил, дополняя контракты новыми условиями и внося разные «поправки». Ему нравилось ускорять переговоры, намекнув на взятку или пригрозив упорствующему партнеру откровенным шантажом. Мог, например, пожертвовать своими комиссионными, чтобы придать переговорам более острый характер. Он любил бизнес ради бизнеса, поэтому деньги, даже небольшие, у него не задерживались. Он постоянно делал подарки, которые не мог себе позволить, – это и есть основа щедрости. В каждый свой приезд в «Фонду» он привозил миссис Уикершем из большого мира что-нибудь новенькое, невиданное – первую в Манантьялесе пишущую машинку, первую авторучку, черную икру или вечернюю накидку от Ворта. В этот раз Бристоу прибыл с десятью бутылками шампанского, хотя всем было ясно, что башмаки его требовали ремонта, а в носках зияли дырки. Никто и никогда не видел столь жизнерадостных и в тоже время успешных бизнесменов: одно исключает другое, поскольку вносит в жизнь определенные ограничения. Его веселость носила самый искренний характер. А уж каким мастером уговоров! Все представало в том свете, в каком ему хотелось.
