И получилось совершенно невпопад. Янина посмотрела на неё как на совсем глупую. По-моему, это называется «смерить взглядом». Вот она мою маму и смерила: сначала лицо, расстояние от глаз до носа, а потом вниз, на телогрейку глянула, и мне вдруг стыдно стало. А почему – я и не сказала бы. Разве есть слова, которыми можно бы было это объяснить?
Я не смогла вспомнить ни одного такого и поняла вдруг, что очень сильно злюсь на маму. Наверное, из-за того, что она со всеми лезет разговаривать.
«Ах, в них столько жизни, в собаках!»
Ну, мама, зачем?
На Янину только поглядишь – и сразу ясно, что не надо ничего вставлять в её истории.
И так, без всяких слов, понятно, что в нашем Нуське много жизни. И ты можешь побегать с ним в то время, когда вольеры уже вычищены, а мясо ещё кипит на плите. И когда вы одни в приюте – ты с мамой и собаки.
Ты думаешь, как здорово будет, когда вы останетесь одни. Каждый раз ты должна сначала выслушать Янину, а потом дождаться, пока она заглянет в пару-тройку вольеров, проверит, чисто ли там, и прочитает в журнале наблюдений, как прошёл день, и выпьет чаю и посмотрит, достаточно ли сухой пол в туалете, и мало ли что она еще захочет посмотреть. Но после она оставит тебе деньги за этот день, или за два дня сразу, если вчера не оставляла. Так что мы с мамой сможем пойти после работы в магазин и накупить чего хотим. А уходя, в дверях уже, Янина расскажет что-нибудь из древней мифологии. Вроде того, как древняя Сарама отомстила людям за своего ребёнка – тоже собаку. Или щенка. А ты, главное, слушай её, не перебивай.
Мама потом оправдывалась передо мной:
– Но мне ведь охота с кем-то разговаривать. А она – видно, что умная и много книг читает…
По служителям, таким как мы, не разберёшь, читали они что-то или нет. Мы стажировались у Нины с Тоней и у Светы с Ириной. Ирину тогда ещё Янина не уволила. И я вообще не понимала их разговоров. Как сядут за чай да затрещат – хоть Нина с Тоней, хоть Света с Ириной – всё про какую-нибудь Машку или Дуську: мол, склочница, характер такой, что хоть беги от неё, соседям никакой жизни не даёт.
Кивают друг дружке: мол, мы-то не такие. Мы с тобой заодно, потому что мы обе знаем, что мы лучше этой Машки. Или Дуськи.
Вроде того, как на переменах Катька шепчет мне на ушко: «Заметила, какое у Надьки платье узкое? Как думаешь, это чтоб перед Славкой формы подчеркнуть? Или ещё перед кем-нибудь? – И прыскает: – Она же как гусеница в нём!»
И на меня смотрит со значением: мол, у нас с тобой со вкусом всё хорошо. И никакие мальчишки нам не нужны, да ведь? А если мы влюбимся в кого-то – всё равно не станем уродовать себя!
Я так и слышу, как она это говорит. И мне всегда страшно, что однажды она решит, что и моё платье стало узким, или ещё что-то ей покажется не так – разве угадаешь? И я думаю, что сейчас Тоня с Ниной станут обсуждать платье или джинсы этой Машки. В чём там она ходит. Интересно, думаю, что может им, взрослым, не понравиться?
И тут, например, Тоня выдаёт:
– Ей и вольер-то открывать нельзя, пока кто-нибудь гуляет. Отношения строить нисколько не умеет. В тот вторник Ириску покусала.
А Нина в ответ машет рукой:
– Да что там Ириска, она и на Сараму огрызается…
И Тоня делает круглые глаза:
– Как? И на Сараму?
А в другой раз начнут обсуждать какую-нибудь Люську, и я сижу прикидываю, в каком она вольере. Я-то не всех собак ещё знала по именам. А спросишь – тебе скажут: «Не влезай в разговоры старших». Вот и молчишь, пытаешься сама припомнить, с кем это у нас ну абсолютно нельзя договориться?
Может, они Тучку называют Люськой?
Бабушка говорит, что так нельзя. Собакам, мол, собачьи имена, а людям – человечьи. Она объясняла почему. Вроде бы мы, люди, сильней связаны с Богом, поэтому у нас должны быть другие имена.
Я спросила: «А почему мы сильнее связаны?»
А бабушка в ответ только рукой махнула: «Я и не объясню. Главное – запомни, что собакам человечьи имена не подобают».
Но попробуй скажи об этом Тоне. Или Нине, или Свете! У нас у половины собак в приюте человечьи имена.
Смеются они над этой Люськой, отводят душу. Ломом намахались на морозе, теперь в домике чай пьют. Тоня изображает, как она Люське – «здрасте!» – а та в ответ рычит.
– Аж приседает! – добавляет она и вскакивает со стула: – Вот так!
И спрашивает зачем-то Нину:
– Ну, ты же видела её?
А потом говорит:
– Вчера у неё музыка играла до полуночи, и топали, топали как наверху! Я уже хотела участковому звонить!
Я никогда с ходу не могу понять, про человека говорят они или про собаку. Стала у мамы спрашивать: а она сразу понимает? Но мама сказала, что вообще не слышит, если Тоня с Ниной кого-то обсуждают. «У меня просто, – говорит, – внутри что-то выключается, само собой. Мы же с тобой – сами по себе».
