И вот выпроводила мама за калитку новенькую, Галю, которая хотела у нас стажироваться, и мы опять остались сами по себе. И я беру лопату, потому что ещё вольеры не дочистила. Мама идёт клетки в домике скоблить, а потом станет мелко-мелко резать мясо. В бульоне пока будет вариться каша. Или макароны, если кончилась крупа. Но макароны собаки не особо любят. Хотя и съедят, конечно, куда денутся. Тем более среди макарон им будет попадаться мелко нарезанное мясо.
Я захожу, ставлю лопату в угол, и мама говорит:
– Поешь, пока горячее.
Мама с утра варит картошку. Или макароны. И жарит фарш. Сначала надо мелко нарезать лук и, если тебе не лень, морковку. И поджарить вместе, но не сильно, а слегка. Это называется «припустить».
«Главное, не перестарайся с маслом, – учила меня мама. – Фарш сам по себе жирный, нам с тобой не нужно, чтобы жир – с избытком…»
Фарш ты кладёшь на сковородку к луку и морковке, всё перемешиваешь и всё вместе жаришь ещё самую малость. А после уменьшаешь огонь и сковородку накрываешь крышкой – это называется «томить»… Ой, нет, забыла. Надо ещё посолить и добавить специй – чёрного перца и совсем немного куркумы. Ну просто совсем крошечку – иначе всё испортишь.
От куркумы всё станет красивым, жёлтеньким, даже без морковки. Но с морковкой лучше.
Когда я ещё не работала в приюте, я по выходным уже несколько раз готовила фарш к макаронам. Получалось почти так же вкусно, как у мамы. Хотя мой брат Игорь как-то отличает, когда мама кухарничала, а когда я.
А теперь я, только вскочив с кровати и позавтракав, еду в приют, а мама приезжает работать со мной позже – с судочками, коробочками из пластика, завёрнутыми в толстые-претолстые шарфы. И если размотаешь шарф и приоткроешь крышку – оттуда такой запах, который перебивает все другие запахи в доме, полном клеток со щенками и с кошками.
И ты понимаешь, как ты хочешь есть.
В приюте всё время что-то происходит и тебе всё время надо к кому-нибудь бежать, кого-нибудь кормить, чистить вольеры, а иногда делать уколы вместе с мамой. Янина говорит, служители и это должны уметь. Кельту всю неделю надо было колоть пенициллин. У него болела передняя лапа, его привезли к нам раненным. Только сегодня Янина позвонила маме на мобильник, сказала – больше уколы не нужны. Она его видела вчера – на нём уже всё заживает.
Мы только обрадовались, и тут Янина велела позвать меня и начала спрашивать про всех собак по очереди, всё ли в порядке. Вспоминает, кто рядом с кем в вольере, и говорит строго: «А как Дизель? А как Веник? А как Лютра? Как Ириска?»
И ты ей, торопясь: «Всё хорошо, всё!»
А ноги твои уже готовы бежать к ним. Потому что когда с тобой так строго разговаривают, ты и сама начинаешь сомневаться, всё ли в порядке у собак. Надо проверить! И всегда окажется, что у кого-то миска перевернулась, у кого-то вольер как будто и не чищенный с утра. Хотя, конечно, чищеный! Но ты бежишь снова за лопатой. Словом, если мама не закричит на тебя, что пора, в конце концов, поесть, ты и не вспомнишь, как ты голодна.
Тебе кажется, что ничего вкусней не может быть, чем эти макароны с фаршем. А на плите уже и чайник стоит – мясо сварилось, и мама сняла одну кастрюлю.
Скоро, скоро будет душистый, необыкновенный чай!
И мама, отойдя ненадолго от стола, где она мясо режет, со смехом говорит:
– Ты ешь ещё красивее, чем Пончик!
А я с полным ртом спрашиваю:
– А ты почему не ешь?
Мама рукой машет:
– Я же недавно из дому, я не голодная.
А после она ещё медлит. И говорит вдруг, стесняясь:
– Ты знаешь, сегодня утром папа приходил.
И тут я перестаю жевать. А мама как будто оправдывается передо мной:
– Представляешь, он ведь не знал, что я болела. Теперь-то мне для чего скрывать, когда всё позади? Да, говорю, вот так… А Коську нашего он даже не узнал. «Это, – говорит, – кто – мой сынок?»
Она мне улыбается несмело, как Ириска могла бы улыбаться Лютре – почти не веря, что в ответ ей тоже улыбнутся.
А я и не собираюсь улыбаться. У меня во рту фарш непроглоченный, и я спрашиваю с набитым ртом:
– Зачем он приходил?
Мама вконец теряется:
– Ну, знаешь, он спрашивал, как мы живём… «А то, – говорит, – как это… Я же, – говорит, – имею отношение…» Сказал, что видел, как ты раздавала бумажки возле «Пещеры ужасов». До Нового года ещё. Всё удивлялся: «Я даже не узнал её. Думаю, Валька или не Валька, хотел к ней подойти…»
«Он и подошёл ко мне! – хочу я ответить ей. – Только на ногах не удержался!»
Но тут раздаётся громкий звонок. Это значит, что кто-то хочет, чтобы мы открыли калитку.
Этот звонок всюду найдёт тебя и заставит бежать ко входу, улыбаться и отвечать на разные вопросы. Только на второй территории его не слыхать.
Мама ахает:
– Гости уже! А может, и волонтёры…
