После нашего с ней разговора мы, будто по молчаливому уговору, не упоминали о Барни. Если Каро проводила вечер вне дома, она обычно возвращалась около полуночи; правда, как-то раз, когда мне случилось не спать, я слышал, как она вошла значительно позже трех. Наутро это было очень заметно, но я ничего не сказал. По правде говоря, она всегда казалась утомленной, но – как я ни старался обнаружить хоть малейшие признаки этого – вовсе не несчастной. В новую квартиру она собиралась переехать на следующей неделе, и я мог хотя бы утешаться тем, что тогда уж ей не придется выбираться бог знает в какой поздний час из теплой постели в чьей-то чужой, одолженной им на время квартире. Я не мог понять, зачем она вообще в этих случаях возвращается домой. Однако и здесь я не решался ступать на запретную почву. Во всем же остальном мы оба старались лучше понимать друг друга. Я рассказал ей о Дженни, о Милдред и Эйбе; а потом и гораздо больше о том, почему ушел от ее матери к Андреа. Как-то вечером – она оставалась дома – Каро увидела на моем столе исчерканные исправлениями страницы сценария о Китченере: это был эпизод, над которым я мучился целый день; она ничего не сказала, но через час, за ужином, вдруг спросила, не может ли она попробовать перепечатать текст.
– Не стоит. Вариант далеко не окончательный.
– Просто я подумала…
Я помедлил, потом поднялся из-за стола, прошел наверх и принес текст; положил листы рядом с ней и поцеловал ее в голову. Примерно с полчаса она поиграла в машинистку, а я использовал то, с чем она в конце концов явилась ко мне, как основу для лекции-экспромта о том, как пишутся сценарии и какие при этом возникают проблемы. На самом деле это оказалось хорошим уроком и мне самому. Каро неожиданно превратилась в маленькую девочку, какой я ее никогда не знал: она задавала множество вопросов… может быть, впервые в жизни начиная понимать, что это за работа и для чего она делается. Не о том, конечно, надо было бы говорить, но это нам очень помогло.
Приехали в Оксфорд. Я смог воочию убедиться в нежной привязанности, которая, как я знал, существовала между теткой и племянницей. Сама Джейн была гораздо менее напряжена, чем в день похорон, явно испытывала, хоть и всячески сдерживаемое, чувство освобождения от кошмара, обретения душевного равновесия. Пяти еще не было, но мы все выпили чаю, а потом Джейн позвала меня наверх; Каро, вместе с недовольным и неуклюжим Полом, осталась мыть посуду. Наверху стояла небольшая картонная коробка с книгами и ботаническими заметками об орхидеях: то, что Энтони просил меня взять себе.
– Я не все его записи и рисунки сюда положила – только те, что на полях. Пола это сейчас не интересует, но я подумала, что когда-нибудь он захочет иметь их в своем распоряжении.
– Разумеется. И если он захочет когда-нибудь вернуть себе эти…
– Мне жаль, что он такой нелюдимый. Ему надо возвращаться в школу.
– Он так тяжело все воспринимает?
– До него сейчас трудно достучаться. Мне думается, ему необходимо либо быть наедине со мной, либо – вообще без меня. В последние дни так много народу заходит. А он совершенно непредсказуем. А ведь, по сути, он очень неглупый мальчик. – Она словно почувствовала, что неоправданно взваливает свои заботы на чужие плечи, и улыбнулась: – Во всяком случае, Роз ты совершенно покорил.
– А она – меня.
– Меня вытащили из постели после полуночи, чтобы рассказать, как прошел тот вечер. – Она помолчала. – И про подарок, который вовсе не надо было дарить. Но он очень понравился.
– Его выбирала Каро.
– Роз просто в восторге.
Джейн опустила глаза на коробку с книгами, стоявшую между нами, осознав что я пытался поймать ее взгляд вовсе не для того, чтобы выслушивать эти банальности.
– Ты жива?
– Чудом каким-то.
– Что слышно из Америки?
– Он мне написал.
В коридоре зазвонил телефон, и она вышла из комнаты. К тому времени, как она закончила разговор, из кухни явились завершившие свои дела Каро и Пол, и мы снова оказались вчетвером.
