Разумеется, в машине мы разговаривали, но каким-то образом настроение определялось присутствием угрюмого подростка, сидевшего рядом с матерью на заднем сиденье. Небо было серым и пасмурным, ни дождя, ни ветра – погода сама по себе была мягкой и даже теплой, но угнетала низко нависшая и казавшаяся неподвижной завеса туч. Если бы погоде нужен был дух-вдохновитель, Пол вполне подошел бы для этой роли. Каро лезла из кожи вон, стараясь втянуть мальчика в разговор, о чем бы ни шла речь, и он время от времени отвечал на какой-нибудь вопрос, но ни разу ничего не произнес по собственной инициативе. Если что-то из сказанного вызывало у остальных улыбку, он бросал взгляд на Джейн (я пару раз заметил это в зеркале заднего вида), но не так, как порой смотрят на родителей дети, пытаясь следовать их примеру, подражая их реакции, нет, это был взгляд скорее осуждающий, будто Пол знал – мать притворяется… даже если ее улыбка была просто знаком вежливости. К тому же он сидел, странно вжавшись в спинку сиденья, словно не доверяя водителю. Когда мы взбирались на Котсуолдские холмы, я вдруг подумал, что ему, наверное, хотелось ехать впереди, и предложил им с Каро поменяться местами.
– Да нет, мне и тут хорошо.
– Спасибо, – пробормотала Джейн.
Он помолчал – пауза была поистине убийственной, точно рассчитанной по времени; видите, меня заставляют! – и произнес:
– Спасибо.
Его манера вести себя была настолько гротескной, что мне стало жаль мальчика. Смерть отца явно задела его гораздо глубже, чем он хотел это выказать, а я слишком хорошо помнил собственное детство и эти состояния, когда любое проявление нежности, как и любая, самая доброжелательная усмешка, заставляют лишь еще глубже укрыться в собственной раковине. Но я не помнил, чтобы моя злость или обида длились дольше, чем один день. Я решил, что следует дать мальчику возможность предаться собственным страданиям, и когда Каро снова принялась его задирать, я коснулся ее руки, давая понять, что следует прекратить старания.
В Комптон мы приехали незадолго до сумерек. Ворота с привратницкой – в ней теперь, кажется, жил один из трактористов Эндрю – были открыты, и мы покатили по бесконечной аллее, по которой – если придерживаться должного стиля – следовало бы ехать в ландо или хотя бы в «роллс-ройсе». В конце аллеи перед нами открылся серого камня дом палладианской243 архитектуры; усыпанные гравием дорожки, внушительные урны и балюстрады, половина фасада погружена во мрак – эту часть дома прозвали «ледяное крыло»: отапливать его теперь было не по средствам, и открывалось оно только по большим праздникам; зато изящные высокие окна первого этажа другой половины дома излучали приветливый, ярко-желтый в наступающих сумерках свет. Отворилась дверь, и в проеме возник Эндрю в просторном белом свитере с высоким горлом, Нэлл рядом с ним казалась маленькой и хрупкой; за ними – пухленькая девочка-подросток в бриджах, единоутробная сестра Каро Пенелопа, в просторечии – Пенни, а за нею – два ирландских сеттера; все они – собаки и люди – сбежали по ступеням, начались бурные приветствия, рукопожатия, объятия, восклицания; потом Эндрю помог мне выгрузить из машины вещи. Когда мы наконец вошли в замечательных пропорций холл, я увидел, что на верхней ступеньке первого пролета огибающей холл лестницы сидит маленький мальчик в халате.
– Это – Поросеныш. Все еще держим карантин.
Джейн с Каро остановились у подножия лестницы и заговорили с малышом. Эндрю подвел туда же и меня.
– Это – папа Каро, Эндрю. Скажи «здрасте». Мальчик встал, шаркнул ножкой и наклонил голову:
– Здрасте. Сэр.
Нэл пробормотала вполголоса:
– Целый день репетировал.
Эндрю многим пожертвовал, чтобы сохранить поместье, но не распродал ни мебели, ни картин, так что внутреннее убранство дома поразило меня до глубины души. Давным-давно, когда я впервые был здесь в день совершеннолетия Эндрю, я тоже был потрясен, но не ожидал, что и теперь впечатление окажется не менее сильным. Думается, что поразило меня даже не убранство дома само по себе, но то, что сегодня, в современной Англии, кто-то мог жить в такой обстановке. Здесь не чувствовалось музейного холода аристократических покоев, открытых для публики, дом был жилым, живым, лишенным какой бы то ни было официальности, но некая искусственность, нереальность все же сохранялась в элегантной просторности помещений, в креслах и диванах, картинах и вазах преимущественно восемнадцатого века. Мы прошли в гостиную и расположились довольно рыхлым кружком у камина, при этом комната на три четверти оказалась свободной. Похоже было на съемочную площадку с установленными декорациями, не хватало только отсутствия четвертой стены, где работала бы камера. Предложили напитки. Нэлл уселась, поджав ноги, на ковре перед камином, а Эндрю растянулся на кушетке и завел со мной разговор о «вольво»: он собирался купить такую машину на пробу. Пенни, которая явно пошла в отца и еще не избавилась от излишнего детского жирка, сидела на диване, между теткой и Каро, а молчаливый, как всегда, Пол угрюмо съежился в кресле.
