Она снова разглядывала гравий, словно моя метафора заморозила в ней что-то, выявив то, чего она не думала говорить. Из дверей появилась Каро с сестренкой, мы оторвались от балюстрады и двинулись им навстречу. Я больше ничего не сказал, но упоминание Джейн о мумификации напомнило мне о предложении отправиться в Египет… или, точнее говоря, о том, что стоит только – измени я свое решение – поднять телефонную трубку, как через пять минут с поездкой будет все устроено. Замечание Джейн о моей мудрости, хоть и высказанное без явной злости, звучало уже знакомым предостережением. Я тоже обладал мумифицирующими привилегиями, оставался в ее глазах обитателем низменного, незрячего мира. Мне подумалось, что истинная причина ее несвободы заключается именно в неспособности к компромиссам. И неспособность эта оправдывается лишь тем – да и то лишь отчасти, – что менее всего она способна прощать самое себя.
То же относилось и к вопросу Нэлл, так и оставшемуся без ответа: лучше ли было бы оставить крышу протекать? В чем-то Джейн по-прежнему опиралась на глубоко интуитивное убеждение – как это когда-то произошло с ее обращением в католическую веру, – что все, хотя бы в том, что касается ее собственной жизни, предопределено, предназначено; это привело ее к самому распространенному из всех возможных заблуждений, заставило поверить, что любое из внешних изменений лучше, чем их отсутствие… кредо, нисколько не более обоснованное, чем былое увлечение раблезианской страной грез, где все живет и движется. Все, чем она сумела заменить раблезианскую мечту и последовавший за нею католицизм (вполне возможно, что такая смена коней была вызвана именно недостижимостью прежнего идеала, что убедительно доказывало и недостижимость личной свободы), – это некая утопия всеобщего равенства, когда Комптон в одночасье превратился бы в дом для престарелых, санаторий для профсоюзных деятелей или бог знает во что еще… вряд ли я стал бы возражать против такого его использования, если бы это было осуществимо, но ведь речь не об этом. Единственным реальным, истинным пространством, где человек может проверить, обладает ли он личной свободой, является пространство сегодняшних возможностей. Разумеется, все мы могли бы избрать лучший, более благородный, более социалистический, образ жизни, но только не надеясь осуществить все это в каком-то будущем совершенном государстве. Надо лишь решиться и действовать начиная с сегодняшнего дня настоящем, сегодняшнем, полном недостатков мире.
Мир этот сейчас представлял собою лужайку, перелаз через невысокую ограду, за нею – парк и серо-синие над зеленым дали; в этом мире вокруг нас прыжками носились два рыжих сеттера, а сами мы шли друг за другом нестройной процессией: Каро и Пенни, и между ними – Джейн, шагали впереди, за ними Пол и Нэлл, твердо решившая поиграть – и довольно успешно – в любящего племянника и все понимающую тетку (мальчик и вправду казался сейчас куда более податливым), замыкали процессию мы с Эндрю. Силуэты в пейзаже – ему принадлежащем пейзаже: родоначальник их семейства «ухватил» – словцо Эндрю – этот кусок земли после Реставрации Стюартов; Эндрю рассказал мне об этом во время прогулки. Баронский титул был пожалован за верность монархии во времена Республики Кромвеля. Разумеется, как свойственно людям его типа, Эндрю говорил обо всем этом иронически, будто три века существования аристократического рода, сам этот пейзаж, земля, вековые деревья, посаженные еще его предками, ничего не значат… крайняя – до вульгарности – скромность человека, не только обладающего уходящими в глубь веков корнями, но и весьма обеспеченного. Вот бы узнать, насколько все это сохранило над ним власть – за внешним безразличием, напускным стремлением отмахнуться, за всеми столь умело и явно расставленными кавычками при упоминании о «крестьянах», «поведении истинного сквайра» и «ее сиятельстве».
В тот же день, чуть позже, мне довелось получить ключ к этой загадке. Мы прошли около мили и взобрались на холм, где когда-то некий предок Эндрю построил что-то вроде искусственных руин – каменную башню с готическими стрельчатыми окнами, довольно мрачную, но оттуда открывался прелестный вид на южную сторону пологой Глостерширской долины и раскинувшуюся в ней деревню. Нэлл хотела сразу же отправиться домой – заняться организацией обеда, но у Эндрю в стаде болела овца – сверху нам было видно на лугу это стадо, – и компания разделилась. Я отправился с Эндрю, а остальные – домой, с Нэлл.
