Все это говорилось, пока мы шли к дому через сохранившуюся часть парка, и я начал понимать, что оторвать Эндрю от поместья смог бы только новый Кромвель и новая Республика; что упорство и сопутствующее ему мужество реально живут в этом человеке, но в то же время и некая слепота, стремление видеть во всем азартную игру – в «зайца и собак», в карты, в кости… Его, теперь уже безвредная, страсть к игре на деньги, его «вопрос принципа» коренились гораздо глубже, чем стремление к независимости, были не просто атавизмом. Он понимал, что перевес вовсе не на его стороне, что сама история, всепобеждающее новое осознание прав личности, рожденное всеобщим образованием и всеохватывающим распространением средств массовой информации (не говоря уже о воплощении всего этого в политике), не могут не взять верх. Между ним и Джейн не могло быть реального спора, поскольку вопрос был решен без их участия. Самое большее через несколько десятилетий победа окажется на ее стороне. Он будет – как в бридже – удваивать и удваивать, но так и не сможет уйти от проигрыша, он – последний представитель исчезающего вида, не сумевшего адаптироваться; и когда мы поднимались по ступеням к гравийной площадке перед домом, я наконец разглядел, какая истина таилась в замечании Джейн о том, кто был рожден мумифицированным: ведь неспособность Эндрю к адаптации определялась гигантской надстройкой, скорлупой, которую он тащил на себе: земля, дом, традиции, родовые корни, семья… но, пожалуй, больше всего сюда подошла бы аналогия с бронтозаврами, которых тянула вниз собственная броня.
Монстры… и, странным образом, реальный монстр на минуту задержал нас на самом пороге дома. Мы были уже совсем близко, но тут мое внимание привлек шум реактивного двигателя не очень высоко в небе, где-то вдали, позади нас, однако, когда мы уже поднимались по ступеням, отдаленный грохот невероятно усилился, и я обернулся. Милях в пяти-шести от нас я увидел идущий вниз самолет.
– «Конкорд», – пояснил Эндрю. – В Фэрфорде испытывают чертову игрушку.
– Бог ты мой! В первый раз слышу, как он грохочет.
– Жаль, не могу того же сказать о себе.
Грохот был поразительный, он заполонил все небо, несмотря на расстояние, отделявшее нас от самолета; он казался всепроникающим, неестественным для машины, крохотной серебряной полоской прочертившей зимнее небо, уже начинающее темнеть. От двери дома послышались голоса: Каро и Джейн с обоими детьми стояли там, как и мы, наблюдая за самолетом. Эндрю вздохнул:
– Тут огромный митинг протеста был, когда это начиналось. В Лечлейде. Сплошной кавардак. Местные большевички схватились меж собой – крику было! Фэрфордские профсоюзники вышли в бой в полном составе. Наши тоже не подкачали. А все наши так называемые парламентарии жались в сторонке, выжидаючи, – боялись голоса потерять. Очень типичная картинка получилась на самом-то деле.
– Три слепые мышки?
– Не три – шестьдесят миллионов, мой милый. Если хочешь знать.
И, высказав столь исчерпывающее суждение о своих соотечественниках, Эндрю повернулся спиной к будущему.
Всего двое суток назад, у себя дома, я достал с полки старую книгу «Ширнбурских баллад», унаследованную от отца.
Анонимный Иеремия248 , – автор этой плакатной баллады, несомненно, получил бы мазохистское удовольствие от предстоявшего нам вечера; случилось так, что до появления наших гостей Эндрю успел мне кое-что о них рассказать. Фенуик не только политик, но и весьма преуспевающий адвокат; у него вполне гарантированное место в парламенте от партии тори, «сразу за передней скамьей»249, но меня заверили, что он ни в коем случае не «зациклен на сельских проблемах». Он «блестяще» – во всяком случае, достаточно успешно – провел дело Эндрю в каком-то земельном споре, решавшемся на публичных слушаниях. Веселый собеседник, этакий старый повеса, когда не занимается делами; его теперешняя – третья – жена много его моложе; она американка и мне понравится.
