Она все терла ссадину. Он молчал. Потом она подтянула колени к подбородку, обвила их руками, сгорбилась, спрятала лицо… будто он ей надоел. Господи, какой дурак, он так ничего и не понял. Она отвернула спрятанное лицо – подальше от него.
– Нэнси?
Она помотала головой.
– Я очень хочу тебя поцеловать.
– Ничего ты не хочешь. Ты думаешь, я просто глупая деревенщина.
– Что за ерунда!
– Ты даже не считаешь, что я красивая. – Она шмыгнула носом. – Дурацкие одежки. Старье противное.
– Да мне все равно. Мне даже нравится. Честно.
– Тебе и не понять, как мне тошно.
Голос ее неожиданно дрогнул и сорвался. Потрясенный ее безысходным отчаянием, растроганный до глубины души, он понял – она плачет; его раздражение тут же как ветром сдуло. Он нежно повернул ее к себе лицом, увидел мокрые щеки и – уже более решительно – притянул поближе, обнял, попытался поцелуями осушить слезы.
– Я правда люблю тебя, Нэнси. А все остальное – не важно. Все. Потому что я люблю тебя.
Он впился губами в ее губы; они прижались друг к другу в порыве раскаяния и вновь пробудившейся страсти.
Она спросила, может, он хочет опять посмотреть на ее грудь, и он впервые смог воспользоваться плодами победы в любовной войне. Она вела себя «глупо», а он проявил великодушие: теперь ее черед быть великодушной, и она преодолела застенчивость. Ему было позволено наклониться и поцеловать ее груди, прижаться губами к соскам. Она гладила его голову. Впервые он решился сделать великий самостоятельный шаг: встав на колени, он сорвал с себя рубашку. Она молча внимательно смотрела на него, потом позволила приподнять себя и послушно подняла руки, когда он снял с нее кофточку и скомканный бюстгальтер. Сладость ее нагих рук, шеи, упругих грудей, прижатых к его голой груди, ее покорность… Он понимал, что оба они больше не в силах владеть собой, языки их сплелись, тела сливались в одно, его набухшая плоть готова была взорваться. Он прижал Нэнси к земле всей тяжестью своего тела… наконец она высвободила губы и отвернулась:
– Дэнни, мне больно. Нечем дышать.
Он резко откатился прочь: и в самом деле, давно пора было это сделать. Она села, потерла спину и вдруг, повернувшись к нему прежде, чем он успел ее остановить, встала над ним на четвереньки так, что кисти рук оказались по обе стороны его головы, и смотрела ему в глаза, словно дразнила… и что-то еще было в этом взгляде – отчаянное, греховное, взрослое. Он поднял руки к нежным округлостям ее грудей над собой, и ладони его наполнились; глаза ее были все ближе, ближе – она опускалась. Ее бедра, тяжесть ее тела, шероховатость земли под спиной… какой ужас, он не может остановиться; и наверное, этот злосчастный красный шарик уже соскочил, а он не может остановиться, он все плотнее прижимает ее к себе…
Райское блаженство, и немножко больно, и скрыть ничего невозможно, и в то же время краешком сознания он отмечает, что и она не может чего-то скрыть: она вдруг уткнулась лицом в его шею, а ее живот и бедра как-то странно содрогаются, прижимая его к земле – раз, другой, третий. Неистовое везение, какое выпадает только новичкам: они одновременно достигли оргазма.
Во всяком случае, сейчас мне думается, что так оно и было. Потом мы долго лежали молча, обнявшись; мы понимали, что совершили какой-то страшный грех, сделали что-то, до сих пор нам незнакомое и порочное, мы ощущали первородный стыд. Потом, наконец разъединившись, мы оделись, не смея взглянуть друг другу в глаза, не смея произнести ни слова. Я был потрясен гораздо сильнее, чем три года спустя, когда и вправду потерял невинность. Пресловутая печаль, что нисходит на человека в такие моменты и является по сути своей лишь осознанием возврата к реальности, застала меня врасплох. Эта девушка, эти примолкшие папоротники, это затянутое тучами небо, и этот паренек, не обретший ничего, кроме предательской влаги в плавках… все было совсем чужое. Все изменилось.
