— Через восемнадцать лет у него был взрослый сын, отличная жена — она, кстати, поумнела с годами. Суть истории в чём: в свои семнадцать лет он категорически не хотел ни жениться, ни заводить ребенка, но его отец — здоровенный сталевар — был лучшим другом отца той одноклассницы. Так что он быстро прижал своего сына к стене, поскольку нравы тогда были патриархальные. Товарищ с грозным отцом спорить не решился — тот запросто мог кулаком стену пробить, если она была в один кирпич.
— Лян Вэй, если бы мы не жили с тобой в одной комнате и не спали под одним одеялом, я бы решила, что ты сошёл с ума, — приподнимает бровь вьетнамка. — Какие восемнадцать лет? Ты вообще о чем говоришь? Как ты в свои нынешние годы мог прожить целых сорок лет?
— Слушай молча, женщина, и не задавай лишних вопросов.
— Ладно, обещаю, что сделаю правильные выводы из твоего рассказа, — устало прикрывает глаза ладонью До Тхи Чанг. — Только давай сразу перейдем к сути. Я заранее с тобой соглашусь, что бы ты ни сказал. Какая мораль?
— В семнадцать лет он женился по залету, а потом неожиданно оказалось, что у них друг к другу любовь, — продолжаю я. — В тридцать шесть лет он развелся, но оставил ей дом, продолжал полностью обеспечивать детей. Она, кстати, больше замуж так и не вышла, а он взял себе молодую жену — прости за прозу жизни. В итоге получилось что-то вроде исламской семьи.
— Если не ошибаюсь, на такой образ жизни нужны большие деньги, чтобы обеспечивать двух женщин одинаковыми условиями, — замечает До Тхи Чанг.
— Денег ему хватало. Первая жена жила в большом доме, а вторая — в другом, не менее комфортном. Время он старался проводить с ними примерно одинаковое, справедливо деля внимание. Из-за брака и ребенка он был вынужден рано начать двигаться по жизни. В двадцать два года открыл вместе с несколькими товарищами собственный магазин, сравнимый по масштабам с супермаркетом, который вы сейчас строите. Только если у твоего партнера есть мозги, ресурсы и полезные связи, то у моего товарища тогда были только рабочие руки и немного стартовых денег. Они даже фундамент сами заливали, экономя на рабочих.
— И к чему ты ведешь этой длинной историей? — нетерпеливо спрашивает До Тхи Чанг.
— А к тому, что для меня подобная жизненная стратегия кажется вполне разумной, — объясняю ей. — Я задал себе принципиальный вопрос: что мне действительно нравится в жизни? Учиться — это понятно, но это проходящее. Женщины — куда же без них, это основа.
— Ближе к сути дела, — требовательно настаивает вьетнамка.
— Если вступать в отношения, то только с серьёзным содержанием и перспективой, — продолжаю я. — И я хочу ребёнка в свои восемнадцать-двадцать лет, чтобы к его двадцати пяти годам мне было всего сорок два года — и быть относительно свободным молодым отцом, который честно отдал перед природой все биологические долги.
До Тхи Чанг резко останавливается посреди аллеи и пристально смотрит на меня с округлившимися от удивления глазами:
— Ты сейчас шутишь или нет?
— Сам не знаю, — честно пожимаю плечами. — Можешь считать, что во мне одновременно живут два разных человека. Один — тот, которого ты видишь перед собой, а второй — сорокалетний мужчина, которого уже не интересует многое из того, что обычно волнует молодых парней. Он знает, какие дороги куда ведут, и может заранее избежать тупиковых путей.
— Удивительно, что ты решил поднять эту тему именно со мной, — признается вьетнамка, продолжая неспешно шагать в направлении общежития.
— А почему бы и нет? Ты родом из Юго-Восточной Азии. А чем традиционно славятся женщины оттуда? Правильно — покорностью мужу и верностью семье. Если такая женщина, как ты, по-настоящему любит и ценит отношения, это самая лучшая, преданная, добросовестная и искренняя партнерша до последнего вздоха.
— Где-то я с тобой соглашусь, — кивает До Тхи Чанг. — Но я же тебе уже неоднократно говорила, что любовь — это совершенно не ко мне.
— Если существует тьма, то обязательно должен быть и свет, — философски констатирую я. — Когда у тебя мелькал тот самый взгляд киллера, я заметил в твоих глазах абсолютно чистую, искреннюю ненависть. Если такой человек, как ты, способен так глубоко и сильно ненавидеть, значит, способен с той же силой и любить.
Вьетнамка слегка улыбается, но в улыбке чувствуется скептицизм:
— Я бы с тобой на эту тему серьезно поспорила с точки зрения биохимии, физиологии головного мозга, выработки дофамина и серотониновых цепочек, — говорит она. — Ненависть — мощная биохимическая буря в организме, связанная с выбросом кортизола, это совершенно отдельная тема. А вот дофамина у человека может быть хронический дефицит, что влияет на способность к привязанности и любви. Но ладно, спорить сейчас не буду.
Мы переходим через оживленную дорогу, неспешно направляясь к сверкающему огнями небоскребу.
До Тхи Чанг задумчиво смотрит на вечерний горизонт.
