— Ну, Михайло, не препятствуй, — решительно и уверенно сказал Копытин, — вот здесь мы с Терёшкой во имя лысого дьявола попробуем закинуть и посмотрим, что из этого получится. Эй, вы, мелкота! — крикнул Копытин на ребятишек, — прочь отсюда!..
На приплёске он поднял два продолговатых камня. Разорвал пополам пояс и к бредню под самый рукав подвесил дополнительный груз. Ребятишки нехотя удалились от заводи и выжидательно остановились в стороне.
Долговязый, костлявый Копытин разделся донага, побрёл вокруг омута. Тоня была слишком короткой. Не прошло и десяти минут, как бредень лежал на берегу под кустом ракитника, а в рукаве шумно, как стая воробышков, сердито трепыхались крупные, скользкие и колючие ерши. Их набрался почти полный котёл, добрых полпуда!..
— Вот тебе и Симеон с преподобным Лаврентием! — подшучивал Копытин над хозяином. — Разве они понимают в рыбацком деле?..
Михайла не прекословил ни ему, ни Терентию, он только просил:
— Ребята, закиньте ещё разок.
— Нет, уж не жадничай. Сразу нельзя. Завтра в эту пору рыба соберётся, и черпай её, сколько хочешь. А на сутки нам хватит.
— Ай, бестия, смышлён, бестия! — восхищался Михайла. — Смотри-ка — два камня прибавил, по самому дну бредень проволок. Уха-то, уха какая будет!..
Скоро над костром в котле, подвешенном на носилке, заклокотала горячая уха. Пузатые ерши топорщились на поверхности и, разваренные, лопались, возбуждая аппетит у многих…
Вернулись осмотрщики с монастырских, пожен. Хвалили, словно найденные, даровые монастырские покосы:
— Там и осоки нет, а настоящая трава-цветник, от одного запаха голову кружит, как с хорошего пива хмельного. Коровы спасибо скажут.
Над Енькой соседи насмехались:
— С ружьём таскался, всех уток перепугал. Как увидели — прочь да дальше. Ни одна, не показалась.
— Мои уточки никуда не денутся. Будьте спокойны.
— Какие там утки! — говорил Копытин под задор Еньке. — И ружьё-то у тебя мухобойной системы, с дула заряжающееся, образца одна тысяча пятисотого года. Самый раз такое ружьё кладбищенскому сторожу покойников стеречь, чтоб не разбежались.
— Ну, ты не больно разоряйся.
Енька, чтобы доказать свои охотничьи способности, снял ружьё с телеги и нацелился в двух ворон, беспечно бродивших около лошадиного помёта.
— Кыш, кыш! — замахал руками Копытин. — Вот ведь дуры, не улетают, знают, с каким охотником дело имеют.
Раздался слабенький, хлопнувший, как доской по воде, выстрел. Одна ворона — наповал, другая поднялась на сажень от земли и, подстреленная, нырнула в осоку.
— Вот как наши! — похвастался Енька и расплылся в улыбке.
— Зря заряд испортил, — упрекнул Михайла. — Не велика корысть ворон бить.
— Это я для пробы.
Ребятишки подобрали подстреленную ворону. Привязали верёвочкой к шалашу и наносили ей сырой и варёной картошки. Кто-то раздобрился и угостил несчастную птицу пшённой кашей. Ворона не прикасалась к пище. У неё были злые, налитые кровью глаза и клюв открытый, готовый к самозащите. Подошёл Николай Серёгичев, поворчал:
— Нельзя, Евгений, здесь стрелять, по ошибке можно в человека, либо в лошадь заряд выпустить.
— Что верно, то верно, — согласился Михайла и, думая о дележе хорошей монастырской пожни, сказал: — Ищи-ка ложку, Николай Фёдорович, да с нами уху кушать.
— Ложку всегда найти можно.
Ершей и ухи было вдосталь. Все ели, похваливая Копытина, сумевшего такую прорву рыбы вытащить за одну тоню.
Не подозревая, в чём смысл гостеприимства Михайлы, Серёгичев, очищая рыбу от чешуи и колючих костей, завёл за ужином разговор с Терентием:
— Ты, парень, бывало у комбеда Турки секретарём значился. К грамотности, стало быть, у тебя сноровка не малая. Надо найти листик бумажки и подсчитать, сколько тут у нас однокоровной и многодетной бедноты. Это на тот случай, чтобы вместо прежней жеребьёвки большинством голосов решать: лучшие участки на пожнях — бедноте.
— Это можно, это обязательно даже должно, — согласился Терентий, нащупывая в кармане штанов огрызок карандаша.
— Ну, спасибо, хозяин, за уху. Вот если бы еще луку да перцу в котёл…
Михайла в ответ на благодарность Николая Фёдоровича молча махнул рукой — подумал только: «Зря, кажись, подозвал его к котлу. Не по нутру мне его затея, — бедноте, бедноте, а какой от неё толк?!».
Огромное солнце сквозь тонкие кисейные облака снизилось в конец озера. Лишь на короткое время на поверхности задержался оранжевый отблеск, словно солнце растворилось в мутной озёрной воде. Настала серенькая короткая северная ночь. В шалашах послышалось сонное храпение косарей. Привязанные в кустарнике кони, хрупая, жевали, выбирая по вкусу подножный корм.
Терентий и Копытин, поужинав, легли спать под телегу. Им было слышно, как Михайла, ворочаясь в шалаше, поучал Еньку стариковской мудрости: