— Жеребьевать нынче нет нужды. Осоки всем хватит, — предложил Николай Серёгичев, когда бумажки с наименованиями пожен были разложены под фуражки.
— Кому хватит, а кому и нет, — возразил Михайла. — Конечно, у кого одна корова, много ли тому надо. А я к весне, бог да здоровье, хочу на своём дворе пять коров иметь. Тут как?
— Широко хошь шагнуть, портки не порви! — послышался из толпы насмешливый голос Ивана Менухова.
— Он может, смотри, каких двух остолопов нанял — Терёшку и Копыта, сам да Енька. Четыре мужика могут не мало накосить, если дней десять тут заживутся.
— И всё же осоки нынче вдоволь, — продолжал настаивать Серёгичев, — у меня есть для всех вас запасец. До сей минуты никому не хвастал, а вот пожалуйте. Терентий Иванович, на-ко прочитай им появственней…
Николай Фёдорович извлёк из кармана штанов смокшую и потому сразу распавшуюся на четыре части бумагу земельного отдела, в которой печатными буквами говорилось, что Попихинскому сельскому обществу — гражданам Попихи, Кокоурева, Полустрова, Беркаева и других деревень отныне и впредь до особого распоряжения передаётся шесть монастырских пожен: Мулаиха, Копылиха, Захариха, Мокриха, Кораблиха и Приозёриха, на коих снимается до четырёхсот возов осоки.
Мужики восторженно зашумели:
— Эге-ге! Вот это да!..
— А осока-то там какая! Аромат! Объядение!
— Да, у монастыря поженка была, не наше горе, что надо.
— Наш резун не корм, а отрава. Корова жуёт, а дёсны в кровях.
— Это что, а длина осочины посмотри — аршина три, один конец во рту, а другой, гляди, под хвостом у бурёнушки. Длина — во всю кишку!..
— Эх, и будет удой с монастырского корма, мать честная! Молодец Серёгичев, ай-да большевик, это он отхлопотал. Качать Николая свет Фёдоровича товарища Серёгичева, качать… Братцы!..
Толпа мужиков радостным шумом встретила столь неожиданное предписание земельного отдела.
О жеребьёвке разговор отпал. Серёгичев предложил сегодня же до заката осмотреть монастырские пожни, завтра по росе их разделить и начать косьбу с монастырских пожен, а свой вековечный резун никуда не уйдёт.
Многим захотелось взглянуть, что за пожни отхлопотал Серёгичев. Человек двадцать верхом поскакали к монастырским угодьям. Михайла снарядил туда Еньку. Ружьё подал:
— Может утку, либо селезня шпокнешь… да смотри с Николахой большевиком не заедайся; мужик он к власти руку имеет. Что нам перепадёт, то и слава богу. Не бранись.
Ещё не увидев новые пожни, Михайла начал подъезжать к Ларисе Митиной:
— Не продашь ли, голубка, ты мне свой пай осоки тамошней? На одну-то коровёнку тебе и здесь хватит накосить.
— Нет уж, спасибо, извини-подвинься, — отрезала Лариса, — лучше и не заикайся. Наверно, когда власть отдавала нам эти пожни, так не таких, как ты, в виду имела, а тех, которые победней.
— Правильно, Лариса! — поддержал Терентий, — жадности и зависти советская власть не поклонница. А тебе, Михайло, довольно стыдно к бедным вдовушкам так подкатываться.
— Не твоё дело! — прикрикнул Михайла. — Не тебе меня учить. Отцовский сын, весь в него пошёл. Тот такой же поперечный был.
Поворчав на Терентия, Михайла снял с телеги бредничек, растянул на скошенной луговине. Просмотрел внимательно кибасьё — поплавки подсчитал, проверил. Сердито повернулся к Терентию:
— А Николаха Копыто где? Крикни его, да пойдём, может на уху, на две наловим, чем зря тут время тратить.
Ни у кого не было бредничка, кроме Михайлы. Поэтому, когда они втроём пошли на ловлю, прихватив с собой порожний котёл, за ними из любопытства увязались подростки-ребятишки.
Облюбовали заводь, поросшую у берега кустарником. Михайла, перекрестясь, держась за клещ бредничка, босой, засучив выше колен портки, шёл водой в обход и твердил себе под нос божественные слова и обеты:
— Пусть эта тоня на счастье преподобного Лаврентия. Завтра он именинник. Ежели тоня удачная, то обещаю свечку…
Терентий, держась с другого конца за бредень, шёл, увязая в зыбком иле. Копытин держал наготове котёл под рыбу.
Кряхтя, вытащили на берег первый улов. От тины и сгнившей прошлогодней осоки чуть не лопнул бредень. Попала щучка с веретено, тонкая и, казалось, чуть живая, и несколько лягуш.
— Не на того святого закидывали, — передумал Михайла. — Давайте, отойдём подальше, да на Симеона-богоприимца вытянем.
— Да уж, Симеон не должен подвести, — усмехнулся Терентий.
Закинули, вытащили — опять пусто.
— Нет, тут что-то не то, — сообразил Михайла. — Может к ночи рыба спать в озеро на самую глубину ушла?..
— А эта болезная не успела? — подтрунивал Копытин, глядя на щучку, прильнувшую ко дну котла.
Михайла задумался. Ему казалось, что только на утренней заре может быть настоящий лов. Да чтобы постороннего глазу не было, а тут чорт принёс ребятишек с дюжину. Шум да смех, какая может быть рыба?! Он уже распорядился, чтобы Терентий и Копытин, очистив бредень от тины, стащили его к шалашам и развесили сушить. Но, охочие до свежей ухи, они не послушали его, а пошли вдоль заводи и заметили глубокий омут с крутыми берегами.