— В честь тебя назвала, — лукаво улыбнулась Дарья и, толкнув игриво Копытина плечом в бок, подошла к ребёнку, стала зубами распутывать крепкую конопляную верёвку, которой когда-то Вася Росоха её хлестал, а также привязывал к овинам лошадь.
— Дура ты, дура, — покачал головой Копытин, но ворчанье звучало совсем ласково, и Дарья не обиделась.
— Не бегай, Микула, далеко, — сказала она, пришлёпнув ладонью малыша по голому заду.
Потом Дарья загремела самоваром, вытрясла угли и золу над шестком, вскипятила. Пили с Копытиным вдвоём морковный чай, вместо сахара — вяленая репа, больше угощать было нечем.
— Не сыто живём, — вздохнула Дарья, — хошь не хошь, а в люди и косить и пахать пойдёшь из-за куска хлеба.
Николая Копытина этим не удивишь, нужду он видел и раньше, а теперь после войны такая разруха образовались что за нужду и бедность никого осуждать нельзя.
— Ничего, год-другой будут урожаи, и всё дело поправится. Мужиков теперь домой много поворочалось. Работать будет кому. Твой-то Росоха надолго ли угодил в тюрягу?
— Право и не знаю. Хоть навек, так не жалко, туда ему и, дорога. Ни за что, ни про что в престольный праздник человека насмерть застегнул, а у того четверо ребятишек-сирот осталось.
— Да из-за чего же это?
— Чего-то не по мысли тот сказал Росохе, ну вот и вся недолга. Схватил он из огорода жердь, да жердью…
— Изуверство! — резко осудил Копытин и повернул разговор в другую сторону.
— Ну, а как же, не думно, Дарьюшка, снова мужика приобрести, ещё разок попытать счастья?
— Нет уж, благодарю покорно. Ни своего острожника, ни кого другого не надо! Нипочём не надо!..
— Гм, а я бы от тебя не отказался и теперь…
— По глазам вижу.
— Ужились бы ведь, Дарья.
— Ну и что из этого! Хватит. Не хочу больше замужества. Сыта по горло.
Дарья вздохнула тяжко, налила ещё по чашке себе и Копытину, спросила:
— Воевал?
— Воевал.
— По-настоящему, али в обозе?
— Всяко.
— Палец-то на войне оторвало?
— Знамо, не в дверях придавил.
— И поди-ка на войне-то краля у тебя была, какая-нибудь сестра милосердная?
— Были, да не про нашего брата.
— Бедненький.
Дарья будто бы невзначай задела босой ногой ногу гостя.
И опять.
— Бедненький, всю-то жисть в холостяках проходил. А замуж я за тебя бы не пошла.
— Почему?
— Проживать у меня нечего, а наживать ты не обучился. Ну, что, опять в пастухи?
— Это ещё посмотрим. Может и на должность, — многозначительно подмигнул Копытин и солдатским ботинком слегка придавил Дарьину ступню.
— Есть некоторые партейными вернулись, — проговорила деловито Дарья.
— У меня нос не дорос. В грамоте ни бе, ни ме, ни кукареку.
— Ну и будешь опять старшиной… над коровьим стадом. Порядись к нам в Преснецово.
— И на том спасибо…
Мирный разговор Николая Копытина с Дарьей привёл к тому, что, засидевшись до вечера, волей-неволей, а скорей так обоим было надо, — он остался у Дарьи на ночлег. И… гостил у неё целый месяц. Днями, когда Дарья уходила к Николе-Корню работать у Прянишникова, Копытин присматривал за непоседой пятилетним Микулой, а когда малый, утомившись, спал, он таскал из пустоши хворост, поправлял над поветью соломенную крышу и делал ещё кое-что по хозяйству, стараясь выслужиться перед Дарьей. А она приходила от Прянишникова поздно, усталая валилась спать и уходила рано, оставляя сынишку без привязи на попечение надёжного домоседа.
Кое-кто из Дарьиных соседей непрочь был посплетничать, посудачить. Но какое дело Дарье до пересудов, а Копытину — как с гуся вода. Старое у них знакомство и — оба свободны…
Первое лето после освобождения Севера от интервентов пролетело быстро. В Попихе жизнь протекала скучно и незаметно, как и в других усть-кубинских деревнях, в Шилове и Бакрылове, в Телицыне и Беленицыне, в Баланьине, Преснецове, в Заднем селе и у Николы-Корня.
Работая батраком у Михайлы, Терентий чувствовал себя теперь самостоятельнее, чем прежде, а Михайла и Енька поглядывали на него с опаской, особенно после того, как узнали, что воскресные дни он проводит то в волостной библиотеке-читальне, то в партийной ячейке на собраниях. Каждый раз Терентий, возвращаясь из села, приносил пачки книжек и газет. И за чаем, и за обедом, и перед сном читал запоем. Даже в пустошах на покосе, чуть выберется свободное время, Терентий доставал из-за голенища газету, читал про себя, а потом вслух объяснял мужикам, где и что происходит, и какие есть новые декреты, и чем они полезны для народа.
Сыну Еньке Михайла говаривал:
— Не туда смотрят Терёшкины глаза, не туда. Зачитается, не быть ему ни, сапожником, ни крестьянином. Видно задумал всурьёз к большевикам переметнуться. Словом его уже теперь не пришибёшь, он и от чорта отговорится…