— Неизвестно, Еня, сколько мне жить осталось, а тебе многое знать не мешает, о чём старики ведали и всегда держались такого обычая; и по календарю и по божьему соизволению сбывались всякие приметы. Вот, скажем, к примеру: ежели волки зимой подходят к деревням близко, тогда ты жди голодного году и смело покупай хлеб — барыш будет. Ежели первого марта, на Евдокиин день, солнце показалось, — в то лето смело сажай огурцы, опять доход будет. В Егорьев день, двадцать третьего апреля, выпускай скот на волю, да чтобы беды за всё лето не случилось, не забудь пастуху подарочек сунуть — пирог, либо яичек парочку…
— Маловато! — крикнул из-под телеги Копытин.
Михайла не расслышал его и продолжал поучать своего последыша:
— Опять же скажу, — ежели болеть случится тебе, или Фроське твоей, или деткам, кои будут, то лучше всякого лекарства берёзовый сок… Восемнадцатого августа Фрола и Лавра, конёвий праздник. Не смей в тот день Рыжка запрягать, — святые обидятся, и лошади непоздоровится… И ещё: зимой заглядывай на двор к коровам, и увидишь у спящей животины соломинку или клочок сена в зубах, — быть бескормице, запасайся заранее кормом… Старики много знали и по приметам предвидели, и тот, кто предвидел, жил всегда побогаче да посытей…
Михайла долго поучал молча лежавшего рядом с ним сына и перестал бубнить, когда услышал, что Енька с присвистом захрапел, почёсывая тугое от ершовой ухи брюхо.
Наутро до рассвета, как и хотел Серёгичев, вместо жеребьёвки состоялось голосование. Бедняков было большинство, и они себя не обидели. Николаю Фёдоровичу был доверен делёж монастырских покосов. Словно войско, выстроились косари в ряд и, размахивая направо-налево косами-горбушами, кинулись на высокую перезрелую траву. Девки и бабы на этот случай оделись в разноцветные платья и, не уступая мужикам и рослым ребятам, шли, не разгибаясь, в прокос. Трава ложилась позади них валами, а впереди стояла стеной до самой реки Сигаймы.
На своей кулиге, которая по «милости» Николая Серёгичева оказалась короче, Михайла сначала вышел наперёд, за ним, пыхтя, потянулся Енька, затем Терентий, и позади далеко отстал не привычный к работе Копытин.
Михайла обернулся, наставил-поточил лопаточкой косу, дождался Еньку и пустил его наперёд, уступив своё место:
— Коси, Енюшка, не те мои годы, не та, не прежняя у меня силушка. Выдыхаюсь…
Глянул на отстававшего Николу Копытина, громко и укоризненно сказал:
— Эй ты, Копыто, горе работничек! Не затем тебе даны руки, чтобы зря болтались. Посмотри на Ларису Митину, вот как надо косить!..
И верно: разогнулся Копытин, вытер пот на лбу, подправил лопаткой косу, глянул на Ларису, а она в одной длинной рубахе, с вышивками на рукавах и подоле, словно лебедь плывёт и плывёт по своей кулиге, не разгибаясь. И радостно ей и приятно для своей коровы-кормилицы такой добротный корм добывать.
Копыто плюнул на ладони, молча устремился вперёд, но далеко ему было до Ларисы. Енька, подбодряемый отцом, стремился уйти вперёд подальше. Но отец не уступал. Михайлова коса свистела за пятами Еньки.
Терентий, оставив далеко позади себя Копытина, наступал на Михайлу, казалось вот-вот косы их схватятся.
— Остановись! Перейди на моё место, — властно проговорил Терентий, разгибая спину. — Я покажу твоему Еньке, как работать нужно.
Михайла поменялся с ним местами. Глаза его искрились задором. Он даже похвалил Терентия.
— Ай, да ты, старайся. Два лета в году не бывают, а летний день дороже зимней недели, нажимай, парень, нажимай!..
Но хозяйская похвала встала Терентию поперёк горла. Недолго он нажимал, обогнал Еньку саженей на десять, поравнялся с Николаем Серёгичевым и весело, шуткой, крикнул тому:
— Бог на помощь, Николай Фёдорович!
— Ни от чорта, ни от бога нам не нужна подмога, — приветливо скороговоркой ответил тот. — Ага, Терентий, ты чего так убиваешься не за спасибо. Медаль на тебя Михайла не повесит, а сила тебе, ох, как еще пригодится.
— Я и то думаю, — ответил Терентий и, не дойдя до Сигаймы прокосом, лениво пошёл обратно к началу кулиги, где, не торопясь, помахивал косой Копытин.
— Ты куда? — окрикнул его Михайла.
— Копытину косу подправить да отдохнуть, пока вы с Енькой на мой прокос выйдете.
— Вольница! — прошипел Михайла сквозь зубы.
— А мне не больше вашего надо. Где шайка с брусом?
— На конце кулиги, — ответил Михайла. — Рановато точить. У Копыта не коса виновата, а руки.
— Вот, посмотрим…
Терентий и Николай Копытин сели отдохнуть. Разговорились:
— Две войны подряд было, — начал Николай, — две революции. Царя сшибли, Керенского спихнули, с буржуями управились, и мы с тобой к этому делу руки приложили. А кончилось всё — опять нужда прибила на хозяина работать. Куда же это, Терёша, годится? За что же это боролись? Или революция не коснётся деревни? Или кулаки будут опять множиться и выезжать на чужих шеях? Вот ты скажи мне. В селе бываешь, газеты читаешь, — ужели всё таким пропадом пропадёт? Вишь у Михайлы аппетит, чтобы пять коров, не менее, на дворе стояло! А Прянишников о торговлишке помышляет и маслодельню думает опять соорудить и в ход пустить.