Солнце ещё высоко стояло в голубом прохладном небе над шумным, бесконечно длинным Кубенским озером, и, как корабль, плыл и качался в Енькиных глазах на пустынном малом островке древний Спасокаменный монастырь. Когда Енька подошёл к становищу, рыжий мерин узнал его, встретил раскатистым ржанием; подстреленная ворона, привязанная озорными, ребятишками за ногу к чьему-то шалашу, и та, каркнув, припрыгивая, убежала на всю длину верёвочки и спряталась от него, как от недоброго человека. Енька сунулся ничком в свой шалаш, полежал, недолго подумал, затем вылез, переобулся и, захватив ружьё, мешочек о порохом и дробью, пошёл, куда глаза глядят, бродить до потёмок.
Не мало в тот вечер испортил Енька пороху и посеял дроби по заводям, а убил он всего одну лишь утку.
Вернулся в поздний час. Горели два костра. Около одного молодёжь, около другого мужики и бабы. Не подходя близко, Енька прислушался. До него доносились отрывки речи; по голосу он узнал Терентия:
— Два-то ты стога ей отдашь за свою промашку, это как пить дать, при нас дал слово. Но дело не в этом. Дошло ли до твоего и Енькиного ума, что воровать, что обогащаться за счёт других — преступление и самое последнее дело?!
«Лучше не подходить, весь мир знает», — подумал Енька и сунулся в шалаш. Возле телеги сидел с куском хлеба Копытин.
— Николай, Николаюшко, — смиренно и ласково вкрадчивым, тихим голосом подозвал его Енька, — будь добр, мне неудобно к костру тянуться, на вот, ощипли да свари уточку, с тобой поделюсь. На четверых нас нехватит, а с тобой поделюсь. Свари.
Копытин взял убитую Енькой дичину, утка была тяжёлая и тёплая.
— Лежи, — сказал он, — куда тебя девать, ощиплю, сварю. Разведу отдельный костёр. Лежи!..
— Вот, вот, пожалуйста. Спасибо.
Озорной Копытин неожиданно быстро вздумал подшутить над Енькой. Утку он спрятал к себе под телегу и, нащупав в потёмках за шалашами брошенную убитую Енькой ворону, решил её сварить для него по всем правилам.
Вмиг он отсадил вороне голову, ощипал её тщательно, а через час Енька, скорчившись в шалаше, глодал вороньи косточки и хвалил «утятину», потчуя Копытина:
— Напрасно ты не попробуешь, дичь она полезная и скусная…
— Я вообще не привык птиц кушать, — отказывался Николай, — отродясь не едал, оставь лучше отцу…
— Да я ему, гадюке, папоротку целую оставил…
И опять ночь, и опять под телегой расположились спать Терентий и Копытин. Сегодня не слышно было Михайловых нравоучений; отец и сын молчали. Копытин толкал Терентия в бок и надрывался от смеха.
— Чего ты гогочешь?
— Знаешь что, — шептал таинственно Копытин, — Енька принёс утку, а ворону сожрал.
— Как это?
— Да меня заставил утку ощипать и сварить…
— Ну, понятно, не рассказывай. А я думал про Еньку стишок составить, — признался Терентий, — уже начал придумывать:
— Стишок — пустяк, — не удивился Копытин, — а вот ворону скормить — это дело! Спи давай…
Наутро, ещё все косари спали, Терентий в чьём-то пузатом чайнике тайно от Еньки сварил утку. Пока с утра ходили мужики делить пожни, он что-то писал на листе курительной бумаги и возился с вороной, привязанной ребятишками к шалашу. Потом за завтраком кто-то заметил, что ворона расхаживает свободно, подбирает крошки, картофельную кожуру, а на шее у неё привязана свёрнутая записка. Конечно, нашлись любознательные люди, и «воронья» записка попала на обсуждение, вызвала всеобщий смех и надолго прославила Еньку. На листе по-печатному карандашом было изложено:
Милосерднейшие мужики, ребятки, бойкие вдовицы и красавицы-девицы, к вам моя просьба:
Известно, что в пожнях не находятся ни судьи, ни милиционеры, так принимайте же вы строгие меры против охотника, подстрелившего меня, ворону, и убившего моего дорогого мужа. Что всего хуже, то горе-охотник за вчерашние сутки сожрал моего мужа вместо утки! Куда же это годится? Прошу вас убедиться: гляньте за Михайлову телегу, там рядом за ракитовым кустом лежит воронья голова с хвостом; перышки, кишочки, потроха и коготочки; а всё прочее у Еньки в утробе, чтоб его разорвало от такой сладости, чтоб ему видеть одни только гадости, воришка он, маклак, скряга и жила.
К сему руку приложила: вдовствующая ворона —