— Видать, богачка, — догадывались мужики, уставив глаза на немку. — Только вот не в хорошее подворье замуж вышла, так теперь и плачет-заливается бедняжка.
— Говорит по-своему шельма, а ведь плачет-то по-нашенски…
Терентий Чеботарёв постукивал кулаком по крышке упакованного ящика, внутри которого что-то жалобно звенело, разжигая всеобщее любопытство.
— Давай, поможем в избу затащить, если влезет, — предложил Терентий.
Но Косарёву было не до услуг. Он стоял вплотную около немки, держал её за руку и смущённо лопотал ей что-то на чужом языке:
— Нейн, либе фрау!.. Нейн!..
Элла в отчаянии оттолкнула от себя мужа, снова бросилась в розвальни, где лежал ребенок, склонилась над ним и ещё пуще заревела.
— Вот комедия со слезами! — сердился Миша Петух и посоветовал Косарёву: — да шли бы в избу, чем на стуже народ держать.
— Господа, вас никто не держит. Ступайте, куда хотите, — фальшивым тоном проговорил Павел, обратясь к соседям.
— Товарищ Косарёв, мы без господ четвёртый год живём, — одёрнул его Терентий. — Ужели ты не знал, куда везёшь эту буржуйку?
Бабы рассматривали ребёнка:
— Обличье Пашкино, а носик-то её и волосье тоже её. Шустрый ребёночек-то, как бы не простыл…
— Вырастет бедненький и говорить по-русски ни бум-бум…
Кончилось тем, что извозчики, покормив лошадей, повернули их обратно, увозя на розвальнях Элеонору с ребёнком и со всем её немецким скарбом. (Потом, в Вологде, она без волокиты получила разрешение на обратный выезд в Германию).
— Не везёт!.. В плену везло, а вот дома — нет. Отец умер, немка сбежала, — жаловался в тот день Косарёв, — видно обманом долго не проживёшь.
— Ладно, Пашенька, — успокаивала его мать, — одна голова не бедна. А и бедна, так одна. Нынче невест большой урожай. Выберешь любую из сотни.
— Зачем дурню было ехать? — спрашивали, качая головами, соседи.
— Как зачем? Родина… Ещё бы не ехать? — возмущался Косарёв. — Да ехал-то как! Через Швецию и Финляндию. Если бы не отец этой немки, нескоро бы выбрался, тот помог; немало денег всыпал он нам на проезд… Как же не ехать: в России революция, в Германии под Вильгельмом трон развалился. Немецкий царь в Голландию сбежал от своих верноподданных. Нашего царя большевики расстреляли. Очень много интересного стало. Вся жизнь переиначивается! Любо посмотреть!..
Не жилось Косарёву в Попихе. Продал он за несколько бумажных миллионов золотые часы — подарок тестя и уехал куда-то, словно в воду канул, оставив о себе в Попихе и около не мало разговоров на долгое время.
В Устье-Кубинском стал расти и шириться базар. Прошло время реквизиций и конфискаций. Как клопы из щелей, выползали купчики. Сначала прибеднялись, потихоньку-полегоньку раскрывали они свои лавчонки и лабазы. Появились едва заметные скромные вывески: «Торговля красного купца Ганичева», «Частная фирма «Оборот» Красавин, Круглихин и компания», «Продажа Копниной», «Артель частных предпринимателей «Актив», и даже трактир Петра Смолкина «Париж» попрежнему гостеприимно и заманчиво распахнул под вывеской на два раствора обитые жестью ворота. Начиналась новая экономическая политика, привлекался к торговле частник, привлекался и обуздывался финансовыми органами.
Финансовый агент Курицын, коротконогий, широкий в плечах, в соломенной шляпе, неугомонно метался, вручая частникам патенты и собирая подоходный налог. Кустари-сапожники в былое время торговали своими изделиями с рук беспошлинно. Курицын ввёл порядок: за беспатентную торговлю — с кустаря штраф. Прятались от Курицына сапожники, сбывали свой товар в закоулках и даже продавали частникам в болоте, не доходя до села.
По этому поводу Терентий Чеботарёв, работая у Михайлы, между делом сочинил безобидный стишок:
В другой раз Чеботарёв, узнав о пьянстве и бюрократизме волостных работников, написал что-то слишком резкое; особенно досталось бывшему торгашу Борисову, пробравшемуся в советское учреждение. Составленная Терентием «прокламация», ходившая по рукам, начиналась такими словами:
Дальше рассказывалось, как Борисов, пользуясь чьей-то властной поддержкой в губернии, стал ворочать в волости продовольственными делами и на ворованные у государства средства построил двухэтажный особняк под железной крышей.
Чеботарёва милиционер Дробилов привёл в исполком и, учинив ему с пристрастием допрос, предъявил обвинение в оскорблении личности.