Слух о том, как Енька вместе с копной сена хотел украсть вдову Ларису Митину, и о том, как он вместо утки с аппетитом съел ворону, — перевалил за пределы пожен. И действительно — хоть на люди не кажись!..
Копытин никак не мог примириться с прежней своей ролью зимогора, и, когда его Михайла прогнал, как «наёмную силу», он без промедления нашёл себе место в сторожке на сплавной Кубинской запани, но в пастухи не пошёл.
Терентий всю осень и зиму сапожничал у Михайлы, приобрёл за это время собственный сапожный инструмент: молоток, клещи, набор шильев, четыре пары берёзовых колодок разных размеров и прочие вещи, имея которые, он, независимо от хозяина, мог пойти на отхожие заработки — шить и чинить обувь. Но Михайла резко не ссорился с ним, и Терентий на скудных, готовых харчах зарабатывал у него себе на одежду и всякие нужды, как ему казалось, с достатком.
Енька настолько был обескуражен происшествием на пожнях, что ни разу за это время не показывался в селе, даже к тестю Прянишникову не заглядывал. В будни он шил сапоги, а в праздные дни возился по хозяйству, стучал топоришком, тесал и вколачивал гвозди, где надо и где не надо. А однажды ему пришла в голову мысль — отличиться перед добрыми людьми, заставить их забыть о его воровских поступках и оценить его по достоинству. Енька надумал сделать собственными руками весь деревянный, на трёх колёсах, самокат!.. То-то люди, удивятся его выдумке и рукоделию, когда он весной, или в начале лета, на собственном изобретении, накручивая ногами, покатится по просохшей деревенской улице. Сколько удивлённых глаз будет смотреть тогда в раскрытые окна, и ребятишки побегут вокруг, а он крикнет им:
— Берегись, раздавлю!..
Но до торжественного Енькина выезда на деревянном самокате времени ещё оставалось слишком много. Пока все планы находились лишь в не совсем разумной голове изобретателя, деревня Попиха с её обитателями, жила скучно. По утрам бабы выходили к занесённым снегом колодцам, кое-как черпали воду, обряжали скот; в одно и то же время пели на чердаках нахохлившиеся петухи, в одно и то же время дымили на занесённых снегом крышах трубаки-дымоходы. Никаких перемен, никаких особых развлечений. Но вот однажды скучное однообразие Попихи было нарушено неожиданным возвращением домой, пожалуй, забытого всеми соседями — Павла Косарёва.
После студёной полуголодной зимы весна в этом году была затяжная. То с крыши каплет, то снова хватит резкий мороз, то мартовский ветер-крышедёр засвистит на сто ладов и снова по-зимнему поднимется вьюга.
Медленно, с оглядкой сдавала свои позиции зима.
До войны Павел Косарёв был просто Пашкой и на все руки мастером. Плохо ли, хорошо ли, умел он шить сапоги. Освоил роговое ремесло, плотничал, чинил часы, ковал лошадей, даже неплохо рисовал и пытался обновлять иконы. Потом стал работать у Никуличева на лесопильном заводе и работал до призыва в царскую армию.
На войну пошёл Косарёв, не проронив слезинки. В пляске стоптал каблуки и проелозил подмётки у новых сапог.
Но недолго пришлось Косарёву бить немцев. Под Лодзью выбило ему шрапнелью глаз. Раненый Пашка попал в плен. Кое-кто пытался бежать из лагеря военнопленных, но редко кому сопутствовала удача.
Косарёв не хотел бежать из плена, не хотел рисковать жизнью. Терпеливо ждать благополучного конца — тоже удовольствия мало.
Но был он сообразителен. Достал где-то учебник химии и в свободное время стал с увлечением читать. Прочитает раз, потом сызнова. Читает да карандашом, между строк чёркает.
Один из товарищей-военнопленных как-то спросил Косарёва.
— Скажи, на кой чорт тебе понадобилась химия?
— Чудак-головушка! Химия мне позарез нужна, — ответил Косарёв. — Очень она мне пригодится. Видишь ли, в чём дело: родом я из Вологодской губернии, сын известного лесопромышленника-миллионера Никуличева, Ивана Васильевича. И вовсе я не Косарёв, как значусь в списках. Родитель мой имеет лесопильные заводы, пароходы, стекловарню. Изучу химию, приеду домой — химический завод построю. Только прошу тут зря языком не болтать. Узнают, что я сын миллионера, и, чего доброго, потребуют за меня миллионный выкуп. Немцы — они хитрые…
По лагерю прошёл слушок и проник в штаб охраны военнопленных. За Косарёвым учинили особый надзор. Поведение его оказалось безукоризненным, за что и взял его к себе на поруки мюнхенский торговец. Павлу вставили искусственный глаз, так что трудно было различить, который глаз у него свой, который — стеклянный. Его прилично одели и стали учить объясняться по-немецки. Доверие хозяина к нему зашло так далеко, что пленный целые дня стал проводить у немца в магазине и, помогать приказчикам в торговых делах. А в свободное время наречённый «Никуличев» притворно продолжал заниматься химией. Хозяин всячески способствовал этим занятиям. Достал пробирки, колбы, реактивы, и Павел с помощью одного из приказчиков стал даже производить несложные опыты.