— А наша вера тем сильна, что она Лениным дана, — продолжал Терентий. И не успел он досказать свою речь до конца, как поп не по-старчески быстро взобрался на мешки, и телега загромыхала под ним. Обернувшись, он прокричал:
— Молоко на губах! Вершков нахватался! Ты Гегеля, Гегеля прочитай. Умней будешь…
— Доберёмся, батюшка, и до Гегеля! — неунывающе прозвучал голос Чеботарёва.
Толпа стала расходиться. Некоторые не успели даже сдать оторопелому попу принесённое жито:
— Ну, бог с ним, проживёт и без наших крох…
— А парень-то, парень как его отбрил, поп и не заикнулся супротив. И наш-то Доброрадов тоже хорош…
— Нынче церковь отделена от государства, а попы от порядочных людей давно сами отделились, так чего же стесняться?.. — ответил Доброрадов на замечания соседей.
Терентий из окна ему громко сказал:
— Товарищ Доброрадов, бывайте у нас в читальне. Мы таких уважаем!..
— Покорно благодарю!..
Поздно вечером, с двумя кипами книг, возвращались друзья-приятели в село. И очень был доволен Чеботарёв, что не зря сходил к Алёшке Суворову.
Двухпудовая ноша книг не казалась ему тяжёлой.
В доме Прянишникова пирушка. Матёрый богач-нэпман справлял небольшую гостьбу по поводу открытия нового трёхсепараторного маслодельного завода. В гостях были: дочь Фрося с мужем Енькой, бывший продкомовец — ныне «красный» купец Васька Борисов, племянник Прянишникова Румянцев — налоговый инспектор из губернского финансового отдела и кое-кто из близких и отдалённых родственников. На столе, посредине, в окружении выпивок и закусок величественно блестел, как зеркальный, почти двухведёрный самовар. Самовар на разные голоса подпевал горластому граммофону, занимавшему целый угол среди фикусов и гераней.
Любимые пластинки хозяина «Коль славен» и «Ухарь купец» заводились много раз и потому подвыпившим гостям да и самому Афиногенычу надоели.
— Колька! Сыграй нам на баяне! — распорядился Прянишников, — да повеселей…
Женатый сын Прянишникова Колька, по уличному прозвищу Рубец, не заставил себя упрашивать. Четырёхрядный баян в его длинных руках лихо заиграл «камаринскую».
— Кто хочет топнуть?! Еня! Вася! Со мной на перепляс!..
Но тучный толстобрюхий Прянишников скоро от пляски устал и, тяжело дыша, опустился в мягкое бархатное кресло.
— Староват стал. Сердечное ожирение. Видать я отплясал своё.
Подозвал Еньку, строго сказал:
— Не пляши. Не из того места у тебя ноги вышли. Нескладный ты. И вообще не разворотистый. Счастлив, что Фрося у меня уродцем выросла, а то бы не быть тебе моим зятем… Не быть!..
— Ладно, слыхали, — огрызнулся Енька и, недовольный разговором тестя, вышел в соседнюю комнату, обильно увешанную иконами.
— Вернись! — крикнул Прянишников.
Енька вернулся.
— Не думай на меня губы дуть! Я тебя куплю и продам с потрохами вместе. Да если бы ты был мужичонка разворотистый, я бы тебе и деньгами и товаром на первых порах подмог бы. Фроська-то мне, что, чужая? Нет!..
— При чём тут разворотистость? — возразил Енька. — Попробуй развернуться, финагент Курицын заклюёт налогами.
— Уметь надо! Для чего и нэп!..
— Не пойму!
— Вот то-то не поймёшь. А Борисов и мой племяш, вот те очень хорошо понимают. Знают, как надо вести выгодную линию. Выручи рубль, а советской власти докажи, что ты продал на копейку. Вот как надо. Опять же, рука руку моет, — этого не забывай. Отец у тебя дока, только темноват для большого дела и стар. Сам берись, сам!..
— А Курицын? — пугливо спросил Енька.
— Что Курицын! Вот мой племяш Румянцев покажет ему палец, и будет твой Курицын тише воды, ниже травы. Бери с меня пример: как было при царе, так и теперь дошёл до той точки. Сорок деревень молоко сдают на мой завод. А маслице-то! Язык проглотишь — высший сорт. Небось, на пергаментной обёртке и в Москве и в Петрограде читают «Маслодельный завод Прянишникова». Во! А ты что значишь? Эх, мне бы да твои годы…
Прянишников откинул голову на спинку кресла, прищурил глаза и открыл рот. Блеснули два ряда золотых, только что вставленных зубов. Заметив, что отец дремлет, Колька Рубец прекратил игру. Но Прянишников не дремал. Он только с закрытыми глазами хотел прислушаться к баяну.
— Играй! Сам скажу, когда перестать.
Колькины пальцы опять послушно забегали по перламутровым клавишам. Плясать никому не хотелось. Борисов и Румянцев оба не плясуны. Бабы — Енькина тёща-трясунья, Фрося хроменькая и ещё кое-какие домочадки-приживалки, чтобы не мешать хозяину и гостям, после еды и питья удалились в одну из комнат и, довольные, судачили, о чём только приходило им в голову.
Трясунья до того разговорилась, что выдала им всем тайну своего супруга:
— Мой-то шибко богатеть стал. Но всё ему мало и мало. Хочет пока одного Кольку с молодухой оставить здесь, а сам со мной переехать к Грязовцу. Там в деревнях и скота больше, и коровы удойнее, и молоко жирнее. А главное от городов ближе. На паях о Румянцевым-то хотят там компанию маслодельную открыть…
— Куда и с деньгами только, — вздохнула Фрося. — Хоть бы нам чуточку перепало.
— Не любит он Еньку-то, не любит, дурён, говорит, больно. Куда ему капитал, не в коня корм…