Привязав плицу к перекладине в промежутке между стопами досок, Терентий направился наверх. Копытин остался «заскребать» остатки воды. Двое других водоливов с увлечением играли в самодельные шашки на крыше баржи. Караван медленно двигался за пароходом. Терентий снял с себя рубаху и, повернувшись спиной к солнцу, сел на скамеечку отдыхать и загорать. Солнце палило нещадно. На хвостовой, самой последней барже караванный сидел за столиком и пил чай с мёдом, обтирая лицо длинным вышитым полотенцем. Круглихин блаженствовал. Он был в хорошем расположении духа. Баржи медленно, но благополучно двигались вперёд. Жалованье шло, харч дешёвый, чего ещё?.. И его сейчас осенила благая мысль: запросто, не свысока побеседовать с Чеботарёвым. Прошёл по крыше и, взяв рупор, крикнул в сторону последней баржи:
— Чеботарёв! На хвостовую!
Терентий отвязал лодочку, спрыгнул в неё и, оттолкнувшись веслом, подождал, когда хвостовая баржа, украшенная избушкой караванного, поравняется с ним.
— Причаливай, да поднимись сюда на чашку чая, — радушно приглашал караванный Терентия. — Небось, свою смену отстоял?
Зацепив лодку за бортовой кнек, Чеботарёв быстро вскарабкался на круглихинскую баржу.
— Не сердишься? — спросил Круглихин Терентия, когда тот без рубахи, в одних штанах и сандалиях на босу ногу, подсел к нему. Терентий недоуменно пожал голыми плечами, и мускулы заиграли на его коричневой спине. — «Есть сила в парне», — подумал караванный, подставляя Чеботарёву стакан чаю и жестянку с мёдом.
— На что сердиться-то?
— Как на что! Да я тебе, сказывают бурлаки, в первый день, пьяный, поднахамил малость.
— Подумаешь, важность какая! — усмехнулся Терентий. — Я тогда твоим словам нуль внимания, два — презрения.
— Оно и лучше так-то. А я вот присматриваюсь к тебе и вижу: человек ты с головой, как говорят, подающий надежды, а не побрезговал идти водоливом. Ведь другие-то у меня сплошь и рядом кто? Бывшие зимогоры. Дойдут до Питера, чего доброго пропьют заработок и пешечком домой. Не всех ещё эта власть изменила. У многих старый покрой остался. Ты вот не такой. Хвалю за это… Да ты, парень, мёду не жалей, клади по две ложки на стакан. Медок — вещь приятная и для здоровья полезная. Водка тоже полезная, только не надо перепивать. Водка, она, браток, не зелье, а жидкий хлеб. Из чего она делается? Из муки. Что-то я не примечаю, на баржах-то ничего ты как будто не сочиняешь? Глянь, здесь какая природа. Реки — озёра, озёра — реки, холмы, а на холмах храмы да монастыри. Канал Белозерский в ниточку вытянулся, будто по линейке копали. Берёзки по обеим сторонам кужлявенькие, как барашки. Травы цветистые, пахучие на лугах, скот, пастухи, поля с посевами, и тут же посреди всего этого мы плывём на баржах. Будь я с дарованием, да помоложе годков на двадцать пять, весь бы наш путь от кубинских пожен до Ленинграда на стих переложил. Не знаю, чего ты дремлешь? Пей ещё стакан, пей. Вода сильна, она и плотины рвёт. А брюхо лопнет — наплевать, под рубахой не видать… Или нет-нет, да тайком что-нибудь и сочиняешь?..
Круглихин прищурил узкие карие глаза и умолк, ожидая ответа. Длинное полотенце, вышитое петушками и какими-то диковинными фигурами, висело у него на плечах, перекинутое через мясистую, в морщинах, шею.
— Нет, сочинительством я здесь не занимаюсь, — отвечал ему неохотно Терентий. — К чему? Однажды только как-то, увидев бревно на волнах Кубенского озера, пробовал я к бревну обратиться с вопросом:
Промолчало бревно, поплыло дальше, и стих мой так и умер в зародыше. Жалею я о другом, — сознался Терентий. — Времени свободного у нас тут много. Надо было бы больше книг набрать, да просвещаться. Рифмы плести без толку какой смысл?..
Караванный опять заговорил нравоучительно:
— И всё с маленького начинается. Если себя не уронишь, пойдёшь в пору. Большим человеком можешь стать. Надобно среди умных людей потолкаться, а не то что среди наших голобрюхих бурлаков. На барже ума не наберёшься, остатний растеряешь. Через каждое слово тут брань да ругань.
— Пережитки старого, ничего пока не поделаешь.
— Как хочешь, называй. Только я к тому говорю: с умной головой в водоливы, пожалуй, лезть незачем. Доберёшься до Ленинграда — останься там, найди подходящую работу. Вечерами не шляйся, учись. Пройдёт два-три года — и сам себя не узнаешь. Город — великое дело.
— Спасибо за добрый совет. За чай с мёдом спасибо, — поблагодарил Терентий, собираясь уходить.
— Да ещё у меня к тебе просьба, — обратился к нему караванный. — У тебя глаз острый и совесть правильная, так ты на 39-й барже поглядывай за водоливами, чтобы не ленились, почаще спускались в трюм. Подмокнет товар — спасибо не скажут за это.
— Само собой понятно, — ответил Терентий. О сегодняшней размолвке с Копытиным он умолчал.