За чаем с водкой и пивом, при хорошей закуске, земляки становились откровеннее и разговорчивей. Терентий, как мог коротко, рассказал Косарёву о незначительных переменах в усть-кубинских деревнях, кто женился, кто умер, в каких деревнях были пожары, кто из бывших богачей открыл торговлю в селе, и больше не находил, о чём ещё можно говорить. О себе ему рассказывать не хотелось, да это и не интересовало Пашку. Бурлак да и только. Весь налицо, как облупленный.
— Тэк-с, тэк-с, — поддакивал Косарёв, — а сколько же ты, дружок, зашибаешь на баржах? — поинтересовался он.
— Четыре червонца в месяц.
— Мой бюджет минимум четыре сотенки в месяц, а иногда и больше. Вот и сегодня сорок рубликов с гаком подработал, — похвастал Косарёв, разбавляя в кружках пиво русской водкой и заметно хмелея.
— Знаешь что, бросай ты свои баржи, поступай ко мне администратором, — предложил Пашка, закручивая вокруг пальцев длинные концы галстука, уставился глазами на Чеботарёва и, не дожидаясь ответа, сказал:
— Я тебе восемь червонцев буду платить.
«Восемь не четыре, — подумал Терентий, — деньги большие». Не без любопытства поинтересовался:
— А что я у тебя, Павел Фёдорович, буду делать?
— Круг обязанностей не широк: станешь афиши писать, билеты изготовлять и продавать, при входе контролировать. Разъезжая со мной по разным городам, станциям и сёлам, ты свет увидишь, в люди выйдешь. Культуры нахватаешься, культуры!.. Ну-с, согласен?..
— Придётся подумать. Что караванный скажет.
— А при чём караванный? У тебя разве нет головы на плечах? Учти: я сделал тебе такое лестное предложение только потому, что ты Терёшка Чеботарёв из Попихи. Свой своему, как говорят, поневоле брат. Ну, будем здоровы! Пей, а то выдохнется…
В разговоре с Пашкой скоро Терентий стал покладистым.
— А и в самом деле, что мне баржи? Прирос я к ним, что ли?.. Но вот, Павел Фёдорович, до осени я могу месяца два у тебя послужить, — надеюсь, ты ценой не обидишь, как сказал, — а осенью у меня думка — учиться.
— Ничего не имею против, учись. Поступай. Но, уверяю, и сам увидишь, тебя и палкой от меня не прогнать…
Они просидели до часу ночи. Посидели бы и ещё, но буфетчик попросил их рассчитаться и освободить помещение.
Окончательно земляки поладили на улице.
— Ладно, попытаю счастья! — согласился Терентий. Ударили по рукам, словно договор печатью скрепили.
В эту светлую, июльскую ночь Чеботарёв приплёлся на свою баржу последним. Два водолива и шкипер с присвистом храпели под тесовым навесом на корме баржи. Стараясь их не разбудить, Терентий собрал в чемодан свои пожитки и по трапу сошёл на берег, затем он поднялся на хвостовую баржу и постучался в избушку караванного.
Круглихин вышел, протёр кулаком глаза, почесал волосатую грудь и, выслушав его, сказал:
— Что ж, вольному воля. Ступай, не держу. За полпути расчёт потом с Вологдолеса требуй, я туда отпишу. На меня прошу не быть в обиде. Смотри, парень, не запутайся, не затеряйся, будь у добрых людей на виду. Не нарвись на прощалыгу. Да вот, на-ко от меня на память, поскольку ты книгами не брезгуешь, возьми.
Круглихин подал ему на прощанье потрёпанный «Ветхий завет».
«Отказаться неудобно, а выбросить всегда не поздно», — решил Терентий и, положив книгу в фанерный чемодан, простился с караванным.
По берегу канала шёл он неторопливо к вытегорской пристани, где поджидал его ловкий, развязный, простой и загадочный Паули Кессаро, он же Пашка Косарёв.
В один из тех дней, когда Терентий Чеботарёв только начинал осваиваться на барже № 39, в усть-кубинскую читальню пришла Дарья Копытина.
— Мне бы советчика нашего Терентия Ивановича, — обратилась она к дежурившей девушке-комсомолке.
— Товарища Чеботарёва нет и не будет, — скромно ответила девушка, — должность его сокращена. Он ушёл бурлачить.
— Вот как! — изумилась Дарья. — Какому дураку вздумалось сокращать избача? Он к народу, народ к нему очень привыкли. Вот и у меня дело нашлось: пришла за советом. Пойду тогда прямо к Пилатову.
— Товарищ Пилатов на излечении в городе, — сказала девушка, — вместо него был Вересов. Вересов уехал в уезд, теперь Мякушкин за главного, идите к нему, если дело серьёзное.
— Да уж на что серьёзнее! — громко ответила Дарья и, поджав губы, поправила на голове цветистый платок, углом спустившийся ниже её широкой талии.
Мякушкина она разыскала в конторе сельпо.
— К вашей милости, прошу прощения за помешательство вам; хотела к избачу с этим делом; избача нет, хотела к Пилатову — тоже нет, а вы, говорят, за главного. Значит к вам, больше не к кому.
— Какое у вас дело? — Мякушкин отвлёкся на минуту от бумаг, испещрённых цифрами.
— Дело не малое… Надумали лён сеять на подсеках да гарях.
— Ну и сейте на здоровье. Кто вам мешает?
— Никто не мешает, а помощь нужна. Мы думаем бабьей коммунией участок засеять льном.
— Коммунией?! Вот это забавно.
— Нет, это не забавно, а на самом деле, и вы должны нам помочь — дать взаймы пудиков десяток льняных семян.
— Где мы их возьмём?
— Где хотите. Если вы не против коммунии, так достанете из-под земли, а дадите.