«…И ещё, дорогой товарищ Пилатов, хочу предупредить вас: приходили из Лахмокурья заводские комсомольцы Труничев с Клепиковым насчёт того, чтобы часовню сломать. Конечно, с религией бороться нужно, надо разъяснять народу вред этого опиума, но часовню ломать вроде бы и ни к чему, тем более, что она построена на том же месте, где, судя по преданиям, наши предки встречали царя Ивана Грозного, приезжавшего в Спасокаменный монастырь. А Иван Грозный и Пётр Первый это были цари всё-таки особенные, если верить истории… Так, может быть, часовенку-то сохранить как память? Слышал я от Вересова и Серёгичева такой разговор: будто бы под паровую мельницу хотят занять пустующую церковь, что на мысу. Очень было бы хорошо. Там колоколов пудов шестьсот, в дело пошло бы. А собрать в волости большинство подписей за отдачу церкви под паровую мельницу ничего не стоит. Но, когда случится очищать церковь от божественного хлама, следует, по моему мнению, обратить внимание на старинную икону иерусалимской богоматери. Висит она на четырёхгранном столбе справа от клироса. Переговорите с Никитиным Николаем Никифоровичем, возможно, икона эта для нашего же музея находка. Писана она каким-то Дионисием лет пятьсот назад и у князя Багратиона в войсках была, как «пособница» против Наполеона. Это что-нибудь да значит. А вычитал я об этом в одной старой церковной книге, что брал у учителя Потёмкинского… Затем желаю вам выздоровления и скорейшего возврата на работу.
На оставшемся свободном месте листа добавил:
«Мой теперь «командир» — караванный Круглихин. Видать человек с застарелыми взглядами. Не то, чтобы облаял, но сказал, что если я буду селькорствовать, то быть мне за бортом баржи. Ну, да ладно, я не из пугливых…».
Бакенщик Быков и Копытин торопливо, но аккуратно выбирали ботальницу в лодку. Крупные окуни, трепыхались в сетях. За каких-нибудь полчаса было выловлено не менее трёх пудов окуней. Быков даже обиделся.
— Хватило бы и полпуда. А то иногда ботаешь, ботаешь, еле на уху наловишь… Куда их столько!..
Алёша Суворов, ухмыляясь, выбирал из ячеек рыбу и бросал в плетёную грохотку. «Задуманное загаданное должно сбыться: — соображал он, — а поэтому до возвращения Терёши не буду переселяться на другую квартиру, проскучаю один…».
Через несколько минут в трёх железных вёдрах на таганах над жарким костром клокотала наваристая уха.
Бурлаки и матросы собрались вокруг костра. У каждого свой ломоть хлеба, своя торчащая за голенищем деревянная ложка. У одного лишь Терентия не оказалось ложки.
— Эх ты, голова с мозгом! — проворчал Николай Копытин, присаживаясь на пенёк. — Да знаешь ли ты, что ложка для бурлака главный инструмент!.. Ну, мы с тобой поочереди похлебаем: раз ты, да два я. Товарищ Быков! Нет ли у тебя запасной ложки, пожертвуй парню!..
В светлые весенние сумерки «Комсомолец» отчалил от берега, потянув за собой три гружёных баржи. И долго на зеленеющей Паутовской пожне около потухшего костра виднелся в розовой ситцевой рубашке Алёшка Суворов. Грустно стоял он и махал носовым платком, прощаясь с уходящим на барже дружком-товарищем.
…Началась у Терентия Чеботарёва нехлопотливая жизнь. Медленно тянулись длинные северные дни; тихо с тяжёлой натяжкой подавались вперёд баржи-тесовки…