— Забавно, — повторил Мякушкин и, заинтересованный ходом столь неожиданного дела, потребовал, чтобы Дарья рассказала ему подробно, как она додумалась до «бабьей коммунии».
Дарья, расстегнув на себе ватную кацавейку и спустив платок с головы на плечи, села напротив Мякушкина и бойко начала высказывать свои продуманные соображения.
Рассказала, как нынче ранней весной, едва только снег сошёл с болотных кочек, она ходила за Кубину собирать прошлогоднюю подснежную клюкву.
— Уж такая попадала клюква крупная да скусная — язык проглотишь. Но дело не в клюкве. Набрела я в лесу на широкую, ровную подсеку, густо-густо заваленную сосновыми прутьями, сушняком. Вот если бы этот сушняк весь на месте спалить, смешался бы лесной перегной с золой от подсечной гари, и пахать не надо, только железной бороной хорошенько поцарапать, и такой тут лён может вырасти!.. Можно бы и овёс или ячмень посеять, — рассуждала Дарья, — но лён выгоднее. Лён и зимой работу даст. Вырвать его, выколотить семена, потом разостлать на стлища, дать ленку отлежаться; потом пропустить через мялку, а в длинные осенние вечера бабам трепать лён одно удовольствие. Сиди себе, помахивай трепалом, обивай под ноги костицу, да песенки напевай. А когда будет льна много наготовлено, можно часть попрясть на сети, часть сапожникам на дратву, а большую часть и сельпо не откажется купить. Семена будут возвращены самолучшие, прибыток семян ещё останется к будущему году… Тогда уж кланяться к вам не приду, — заключила свою речь Дарья.
— Позволь, а кто, какие бабы будут обрабатывать, подсеку, улаживать за льном и всё такое?
— Обыкновенные бабы, — заверила Дарья, — всё уже у нас сговорено и заявление составлено. Вот, возьмите. Тут подписались три вдовы-бобылки, да девять бурлацких жёнок из Высоковской запани. За неграмотных грамотные расписались. Дайте семена — управимся. Не дадите — до губернии доберёмся. Вас пристыдим, а семян взаймы добьёмся. Только не тяните, время не терпит. Я — сюда, а бабы у меня пошли сушняк окучивать да сжигать. Весна, сами знаете, днём раньше посеем, неделей раньше соберём…
«Ну, и громобой баба, — подумал Мякушкин, — от этой хлопотуньи так просто не отвяжешься».
Он подумал, затянулся раз-другой пахучим дымом папиросы, снова подумал и, решил помочь. На заявлении наложил резолюцию:
«В комитет взаимопомощи. Отпустите 10 пудов льносемян гражданкам сего заявления взаимообразно до ноября с. г. Мякушкин».
— А если откажут? — усомнилась Дарья, принимая обратно заявление.
— Не откажут. В Комитете взаимопомощи делами ворочает моя супруга.
— Ну, тогда надёжно. До свиданьица!..
Десять пудов семян за три приёма Дарья на своих плечах отнесла в лодку. Довольная удачей, она загребала вёслами против течения, и хотя лодка двигалась тяжело и медленно, Дарья не чувствовала усталости. Размышляя о посеве льна, о хорошем урожае, о выгоде, которая должна быть получена, коротала в пути Дарья своё время.
На другой день она ещё раз осмотрела подсеку, там и тут, в двадцати местах поковыряла носком сапога рыхлую землю.
— Не земля, а сдоба, — говорила она, — никакой бог не простит нам, если такая подсека будет пустовать.
На бога Дарья ссылалась просто так, к слову. Раньше, конечно, она была сильно верующая, в церковь ходила, свечку ставила, просфору покупала. А теперь вот уже не первый год, как с богом у неё испортились отношения. Причин к этому было много: во-первых, бог всегда был непослушен, ни одной Дарьиной просьбы не выполнил; во-вторых, муженёк Николай к месту и не к месту упоминал в ругательствах божье имя, а всесильный бог хоть бы что, спускал ему все оскорбления безнаказанно; в-третьих, когда в свои лучшие годы Дарья вдовствовала, дьякон Никашка Аверинов в пьяном виде, несмотря на свой священный сан, пригласил её в овин для серьёзных разговоров. Дарья из любопытства тогда послушала его, и с тех пор о духовных лицах у неё создалось особое, отнюдь не лестное мнение…
В тот же день все десять пудов льняного семени Дарья рассыпала на постилки, прогрела на солнце, затем провеяла на ветру. Семена стали чище. В Филисове она выпросила напрокат четыре железных бороны. Лошадей не давали — самим нужны. Весна — для всех весла. Тогда Дарья надумала сходить в Попиху и Кокоурево, авось там кто-нибудь сдобрится, не откажет, даст на три-четыре дня пару лошадей. Попутно она привернула в Коровинскую школу, где вот уже второй год учился её сынок Колька, а проживал он и харчился у Дарьиной двоюродной зажиточной сестры в Баланьине.
В большую перемену дети выбежали из школы на улицу. Колька сразу узнал свою мать, и так как ростом она была приземиста, кинулся ей на шею и повис, болтая ногами. Дарья еле отцепилась от него, поставила на землю и стала целовать сына в щёки, лоб и неприглядно, по-бараньи, постриженную голову. Ласковые слова так и сыпались из её материнских уст: