Они встали, прошли в кладовую. Дневной свет туда не проникал. Афоня повернул выключатель. Стеклянная груша ярко вспыхнула над столярным верстаком. Запах разведённой краски и спиртового лака перемешался с запахом дёгтя и кожи фабричной выделки. Пилы, рашпили, стамески, струги и рубанки разных сортов и размеров размещались на полках. Под потолком — доски, фанера. В углу кладовой стоял небольшой верстак, на нём аккуратно разложен сапожный инструмент.
— Смотри-ка, ты оказывается не бросаешь своего прежнего занятия! — удивился Чеботарёв.
— Не бросаю, но заглядывать сюда приходится очень редко. Правда, себе и жёнке обувь сам мастерю. И всё, что из обстановки ты видел у нас в квартире, — кровать, стол, стулья, комод, этажерка и прочее — всё это моей работы. Вещь, сделанная своими руками, она как-то приятней. Отношение к ней совсем другое, любовное. Жёнка у меня тоже рукодельница. Бабы-соседки ее «журналисткой» зовут. Не подумай, не перебивает она хлеб у газетчиков, нет, а прозвали её так за то, что она из старых журналов фасоны платьев снимает. «Журналистка», говорят, да и только…
Закрывая кладовку, Афанасий продолжал убеждать Чеботарёва:
— Работать надо уметь и головой и руками. Полезно. Трудовые навыки должно прививать людям с детства. С ремеслом, говорят, никогда и нигде не пропадёшь, ремеслом и увечный хлеб себе добудет. Даже такие люди, как Пётр Великий и Лев Толстой, не чуждались ремесла. Тот и другой сами себе сапоги шили. Пётр вообще был на все руки мастер… Так что будешь учиться в Совпартшколе, и понадобится тебе сшить сапоги или отремонтировать, приходи ко мне и садись за верстак. Знаю, что из твоих рук сапожное дело не вывалится…
— Буду иметь в виду…
Терентий ночевал у Додонова. Долго не мог уснуть. Мысли чередовались. Думалось о многом. Утром сквозь неспокойный сон услышал голос Афанасия:
— Вставай, Терёша, вставай, ты очень неспокойно спишь. Ногами перебираешь, смотри — на стене обои порвал и одеяло сбросил на пол…
Терентий открыл глаза.
Павла Павловна несла с кухни шипящий самовар. Додонов, стоя перед зеркалом, надевал галстук.
Днём, следуя совету Афанасия, Чеботарёв сходил в редакцию газеты. Там, выслушав его, сказали:
— Поступок Мякушкина нетерпим. Возможно, секретарь волкома партии исчерпал этот вопрос. Тем не менее мы сегодня направим к вам в село нашего юриста Кроликова…
По волости расползлись кулацкие слухи:
— Надо разъезжаться, пока не поздно. Все деревни скоро будут затоплены, село тоже. Вон уже Прянишников подался на новое место, а тут ли ему не жилось… А не затопят, так налогами придавят, особенно сапожников, роговщиков, достанется и кружевницам…
Вслед за кулацкими слухами началось переселение из усть-кубинских деревень в места, «где коров доить не надо — реки полны молока». Ежедневно переселенцы со своим скарбом толпились у пристани речного пароходства и в ожидании отправки, сидя на своих дедовских сундуках, судачили:
— Нет лучше заработка, как в Мурманске да в Архангельске.
— Куда в такой холодный край ехать? Зачем? Вот в Сибири, это да! На тамошней земле хлеб караваями растёт.
Ехали и ехали люди из деревень с Кубенского подозерья кто куда. Многие деревни ополовинились, многие опустели совсем.
Вернувшийся из длительного отпуска Пилатов был вне себя. Бюро парторганизации заседало совместно с президиумом волостного исполкома, решили указать всем сельсоветам: «Без нужды и, надобности справок к удостоверений на право выезда с семьями из волости не выдавать!». В волость разослали агитаторов проводить беседы с населением. Понемногу волна переселенчества отхлынула, улеглась.
В начале лето было жаркое, засушливое. Раскалённое добела солнце словно пыталось выжечь землю. Дарья Копытина часто с беспокойством посматривала на бездонное, безоблачное небо, ждала дождя; но дождя как назло не было. Много раз она ходила на подсеку. Лён чуть-чуть подался из земли, начал хиреть. Она собрала всех женщин-артельщиц, работавших на подсеке, и завела с ними такой разговор:
— Ну, бабы, давайте все сообща думать да дело делать. На дождик надейтесь, а сами не плошайте. Как бы наши труды не пропали даром. Да как бы люди не посмеялись над нами. Была я как-то в селе. Сам Пилатов похвалил нас и сказал: «Ваш лён артельный должен быть самый лучший в уезде. Старайтесь, — говорит, — если не подкачаете, на будущий год в любом месте земли отведём, сколько вам потребуется. А потом, — говорит, — у нас, — то-есть у нас с вами, — может получиться настоящее товарищество, и название ему дадим «Начало». И посоветовал он нам в засушливое время лён поливать.
— Да что он, с ума сошёл? Слыхано ли дело целое поле поливать? — возмутилась одна из баб — работящая толстушка с чёрными, словно подкрашенными бровями — Вера Шатилова.
— Уж не решетом ли из Кубины воду носить на подсеку? — съязвила вдова-солдатка Тамара Волохова — щупленькая, со следами оспы на лице. За ней остальные бабы начали судачить и охать, а некоторые спохватились даже, что поторопились лён сеять.
Но Дарью это не смутило. Она молча выслушала соседок, потом сказала: