— Твой пошёл до самого Ленинграда, а я вот в Вытегре их оставил — и обратно. Брожу вот теперь здесь с комиссией.
— Так, так, всё в комиссиях комиссаришь? А ты бы лучше поработал. На барках-то, видно, не полюбилось? — укоризненно спросила Дарья.
— Так обстоятельства сложились, — нехотя ответил Терентий и, не желая пускаться в объяснения, сказал: — Дойдём, Дарья, там вон Вересов с Кондаковым хотят тебя видеть, поговорить с тобой хотят.
— А чего меня видеть! Я вся тут. Поговорить — другое дело, пусть говорят. Эй, бабы! — крикнула Дарья. — Собирайтесь, с нами какой-то разговор будет.
Разговор был очень короток:
— Лён, вопреки всем невзгодам, получается замечательный, — сказал Кондаков. — Я ещё такого льна не встречал в здешних местах.
— Нет, ты скажи: это благодаря тебе, или несмотря на тебя, такой лён у них? — язвительно спросил Вересов землеустроителя.
— Я тут не при чём!
— А агроном?
— И агроном тоже не участвовал.
Тогда Вересов обратился к Дарье:
— Скажите, товарищ Копытина. Засуха вам тут повредила?
— Нет, мы пожарными машинами каждый день сами дождь делали.
— А буря ваш лён не обошла? — спросил Вересов.
— Не обошла. Но мы весь лён, как видите, поднимали и временно подвязывали к колышкам, вот к этим палкам, и лён устоял.
— Изумительно! — заметил Кондаков. — Но всё же это есть исключение!..
— Да, исключение, — согласился Вересов. — Но этот исключительный факт подсказывает, как надо работать! Вам бы с агрономом надо на этот участок экскурсии устраивать, людей приводить. Показательнее этого факта в волости вы не найдёте. Труд всесилен, если он общий, коллективный. В газету о вас, бабы, надо писать. Ты, Чеботарёв, учти это, запиши себе для памяти да настрочи.
— Ой, да погодите. Не начало дело венчает, а конец. Надо урожай собрать сначала, да ленок обработать. И если писать, так не в похвалу нам, а на пользу другим, чтобы дальше артельное дело шло. Я так понимаю.
— Правильно, Дарья, понимаешь, — отозвался Терентий и стал её расспрашивать и записывать имена и фамилии женщин, работающих на подсеке, покрытой льном.
Чеботарёв стоял с развёрнутым блокнотом, записывал, а Дарья ему подсказывала:
— Николая Серёгичева упомяни. Он нам помог пенье-коренье выкорчевать. Добрый мужик. Манефа, ты чего за чужие спины прячешься? Напиши, Терентий, и про Манефу Тюрикову, и про Тамару Волохову. У обеих из рук работушка не валится… Вот только Вера Шатилова чуть-чуть хотела подкузьмить нас, да скоро одумалась… Напиши, как работали: зубом и ногтем брали, толкали локтями и коленками, а протолкнули дело…
— Ты про себя-то расскажи, — вмешалась одна из женщин. — Ты у нас главная спица в колеснице.
— А про меня уж что Терентий Иваныч напишет, то и ладно. Главное, чтобы в газете были пропечатаны не только наши фамилии и затем до свидания, а толково прописано, как мы не испугались объединить свой труд и как сообща против невзгод уперлись, одолели и засуху и бурю-непогодь…
Комиссия удалилась, а Дарьина артель осталась на прополке льна.
Вслед уходящим неслась с подсеки, дружная, голосистая трудовая песня…
День за днём — лето приближалось к осени. Лён вытянулся во весь положенный ему рост. В плотных головках дозревало семя. Бабам пока на подсеке делать было нечего. Днями здесь дежурили ребятишки. Вместе с Дарьиным Колькой они оберегали лён от коров и овец, бродивших вблизи артельного льнища. Как ни скучно ребятам в такую пору стеречь лён от скота, но приходилось.
Лишь один случай избавил Дарьина Кольку и его товарищей от докучливой обязанности. Было это как раз в те дни, когда вернулся из бурлацкой путины Николай Копытин и снова поступил сторожем на запань. Кое-какие подарки привёз Николай и Дарье и Кольке. Колька щеголял в цветистой рубахе, новых штанах, а Дарья орудовала иглой и ножницами, шила сразу себе два ластиковых платья.
На запани, под постоянным надзором трудолюбивой Дарьи, Копытин не мог ни лениться, ни прохлаждаться, как это водилось за ним на баржах Вологдолеса. Ночью он сторожил плоты и такелаж, расхаживая по берегу реки, где были склады и сплавная контора. Ржавое ружьецо Копытин важно и грозно носил за плечами дулом книзу. Высокий, всегда с подстриженной бородой, он ходил размеренным шагом, помахивая руками, подобно строевому солдату старых времён. Копытин служил в германскую войну, служил в гражданскую, и ружьё для него — не диковинка.
Утром Николай ложился отдыхать на деревянную скрипучую кровать. Около полудня Дарья его будила, кормила горячими картофельными рогульками и сразу же находила ему работу, которой всегда в избытке хватало до ночного дежурства. То дровишек заготовить, то вокруг избы канавку выкопать и сделать завалинку вокруг подвальных брёвен, чтобы к зиме из-под пола не студило; то натаскать из болотных низин мху, чтобы проконопатить ослабшие пазы в стенах. Одним словом, у Дарьи спустя руки без дела не насидишься.
Иногда Копытин сердился:
— Вот сотона-баба, — говорил он, сильно по-вологодски окая. Но стоило ему уловить свирепый Дарьин взгляд, и он покорно шёл выполнять всё, что требовалось по хозяйству.