Однажды прибежали с подсеки бледные от страха ребятишки.
— Мы медведя видели на льнище!..
— Голова, лапищи — ужас!
— Думали — телёнок, взглянули — медведь…
— Мы кричать, да бежать…
— Медведь тоже заревел, да в другую сторону, только сучьё затрещало… — наперебой, запыхавшись, рассказывали ребятишки.
Дарьин Колька, еле переводя дыхание, говорил матери:
— Вот ты убей меня, чем хочешь, а я на льнище больше не пастух. Когда мы сюда бежали, так нам в поскотине кажинная корова медведем казалась. Вот до чего перепугались!.. И сейчас ещё о перепугу душа в пятках.
Ребятишки говорили правду. В подтверждение их слов в тот же день медведь задрал корову у самой подсеки.
Ни одна женщина-мать, в том числе и Дарья, не отпускали больше своих детей на подсеку. С медведем шутки плохи.
Через неделю бабы видели медведя на чьей-то лошади. Израненная, изувеченная лошадь успела добежать до деревни Канского и пала.
В деревнях забеспокоились:
— Ну, теперь он пойдёт рвать. Раз попробовал медведь свежей говядинки, теперь его потянет.
Как-то за чашкой чая Дарья сказала мужу:
— Вот, Николаша, ты с ружьём таскаешься, вояка. Когда-то крестик заслужил. Взял бы да на диво добрым людям убил медведя, и нам бы, бабам, спокойнее было ходить на подсеку, да и тебе доход и почёт. Шкура-то, небось, рублей на пятнадцать потянет, да сало медвежье в больнице купили бы.
— Я и то думаю, — вполне храбро ответил Копытин.
— Ты помнишь, Николаша, — продолжала Дарья почти ласково, — с каких, пор ты мне любиться начал? Давно-давно это было. Жил ты тогда в Попихе в пастухах. Припомни-ка, когда ты волка на корове жердью захлестнул и полуживого загнал прогоном в деревню?
— Ну, как не помнить. В ту пору мне за это дело мужики пять рублей собрали.
— Вот, вот. И я пригляделась к тебе и подумала: храбёр мужик!..
— Я тогда парнем был, — вставил Копытин, — мне тогда с чем-то двадцать годов было. Сила! Помню, как я хлестнул волка жердиной, хребет перешиб. Потом две лапы ему переломил. Такого урода было легко загнать в Попиху. Разговоров-то было: «Копыто живьём волка представил!..». Да, а медведь, он, Дарьюшка, не волк. Промажешь в него, он тебе задаст жару.
— А ты возьми два ружья да с пулями.
— И то верно, — согласился Копытин, — запасное ружье на медведя не помеха. Вдруг да и на самом деле посчастливит? Всякое в жизни бывает…
Не откладывая своего намерения, Копытин в тот же день сходил в Канское к мужику, у которого пала изувеченная медведем лошадь, взял у него пудовый кусок конины для приманки опасного зверя. В сумерки на опушке подсеки Николай, как заправский охотник, выбрал подходящее дерево и спрятался в густых ветвях. При нём два одноствольных ружья, заряжённые на медведя, и на всякий случай остроотточенный топор за спиной засунут за старый солдатский ремень.
Час сидит Копытин на разлапистой ели, два часа сидит, на третий перевалило. Уже стемнело. Копытин прислушивается. Тишина. Ветерок шумит, гуляет по еловым вершинам. А медведя нет и нет. От скуки начинает он громко зевать. «Так, пожалуй, и медведя напугать можно, — думает Копытин и в уме подсчитывает; — за шкуру пятнадцать рублей на худой конец; за сало и мясо-медвежатину, ну, рублей — тоже пятнадцать, и то давай сюда… Съезжу в Вологду и куплю я на эти деньги чаю, сахару и всякого нарпиту на десять рублей… Себе сапоги, бабе на юбчонку недорогого… Только вот зрение у меня неважное, смогу ли ещё в потёмках угодить — не промазать?..».
Недолго Копытин размышляет. Заставив себя забыть обо всём на свете, он чутко прислушивается: не хрустит ли хворост-сушняк под ногами неосторожного зверя? Но тихо в вечернее время в лесу. Только какая-то сонная пичужка вспорхнула с того дерева, где не совсем удобно разместился охотник. И от шума, произведённого этой малой пичужкой, дрогнуло сердце у Николая. Он невольно так выругался, что от него шарахнулась бы лошадь.
Скоро стало чуть-чуть светлей. Над лесом появилась тусклая луна.
«Вот это нашему козырю в масть, — думает Копытин, — теперь хоть цель видна будет».
Наконец, с противоположного конца подсеки, с подветренной стороны, показался долгожданный медведь, да не один: за большим вышел другой, чуть поменьше.
Сердце у Копытина готово выскочить.
«Или пан, или пропал!» — мысленно восклицает охотник и осторожно, не производя шума, берёт ружье наизготовку, взводит курок. Пусть только подойдут к приманке! Но осторожные звери при свете луны не решались почему-то подойти к куску конины. Луна скрылась за облачком. Стало опять темней, и две чёрные точки с лёгким шумом забрели в высокий лён и, увеличившись в глазах охотника, остановились… «Сыты, дьяволы, — подумал Копытин, — даже на конину их не тянет… Эх, была не была!». Нацелился в переднего, крупного, бахнул. Рассеялся дымок, и от радости Копытин чуть не спрыгнул с дерева. Медведь растянулся неподвижно. Другой, поменьше, стоял на месте, крутя головой.
«А ну и этого дай бог не промазать!» — Копытин снял с сучка запасное ружьё и теперь ещё спокойней и решительней одним выстрелом срезал другого.