Разговор переходил в оживлённую беседу. Тут были все свои люди, и, перезнакомившись, не стеснялись в излиянии своих чувств и предчувствий.
Камера с облезлой штукатуркой, деревянные нары, тусклое решетчатое окно, сто седьмая статья Уголовного кодекса и трудлагерь в недалёком будущем, — всё это как с неба свалилось на Прянишникова. Он стал перечислять в своей памяти «деловых» людей, которые, возможно, не хуже него ворочали бы капиталом, стоило только им начать, но они пошли по другой, менее заманчивой, но более надёжной дорожке, становились вербовщиками, закупщиками, заготовителями, бухгалтерами, вояжёрами, продавцами, лезли в тресты и комбинаты. А вот он, вольный купчина, предприниматель, до безумия опрометчиво нёсся на всех парах к беспредельному богатству и — тррах!.. Вся машина вдребезги. Очухался, а вокруг него такие же несчастные, потерпевшие крушение…
С отсыревшего потолка свисали и редко падали капли; за окном виднелся клочок серого облачного неба; действительно — небо с овчинку!.. А думы — самые разнообразные, без конца и начала. И вдруг радостная зацепка! Прянишников вспомнил: когда у него производили обыск, то представитель судебно-следственных органов, видимо по неопытности своей или же по рассеянности, в спешке подержал, повертел в руках несколько брильянтов и других драгоценных камней и, положив их в коробочку, бросил обратно в ящик комода. Сейчас только пришло это Афиногенычу в голову. Он начал усиленно соображать, как бы предупредить жену — пусть она приберёт брильянты на всякий случай подальше, в надёжное место. Ведь следователь уже разъяснил ему, что сто седьмая статья предусматривает только три года принудительных работ и конфискацию имущества.
«Ах, чорт побери! — думая ещё отыграться, вздыхал, ёрзая на нарах, Прянишников. — Спасти бы драгоценности, а там, через три года, они не упадут в цене, и тогда можно перебраться в город, начать жизнь потихонечку, не во весь разворот, а как подскажут обстоятельства». Он стал придумывать способ подать голос из-за этих мрачных стен не совсем смышлёной, растерявшейся жене. Свиданья не разрешались, зато передачи белья и продуктов питания допускались тюремной администрацией беспрепятственно.
Однажды, перед тем как вернуть приехавшей жене опорожненный из-под молока жестяной чайник, Прянишников, просунув в него руку, гвоздём нацарапал внутри: «Схорони камни из комода…».
Расчёт не удалая. О надписи сообщили в прокуратуру. Чеботарёв тотчас же был вызван к начальству.
— Вы невнимательно работаете, товарищ Чеботарёв, — напрямик сказал прокурор. — Да, да, вы невнимательны к серьёзным мелочам. В нашем деле, знаете, острый глаз нужен, как нигде.
— То-есть? — не понимая и волнуясь, спросил Терентий.
— Придётся съездить снова в Дерноково и изъять драгоценные камни у жены Прянишникова.
— Да где же я их найду?
— В комоде, — ответил прокурор.
— В комоде?.. Я их, пожалуй, видел. В бумажной коробочке, — вспомнил Терентий. — Да, да, я их держал в руках и положил обратно.
— Тем хуже! Почему не конфисковали?
— А я думал, это… как вам сказать, очень уж на купорос похоже… Помню, такими кристалликами мой хозяин, бывало, кожу красил…
Прокурор невольно усмехнулся, покачал головой.
— Придётся вам снова съездить… Сегодня же!..
Таким образом, надежды Прянишникова на случайно уцелевшие ценности растаяли, как дым.
Следствие близилось к концу. Виновность Прянишникова в заведомой экономической контрреволюции полностью подтвердилась фактами. Дело на Румянцева было выделено в особое производство.
Последыш — сынок Прянишникова, Колька Рубец, ведавший отцовскими складами на Паприке, в Бушуихе и Грязовце, успел достать у Сердитова бланки сельсоветских удостоверений, захватил кое-что из имущества и бежал на Север, в Кандалакшу, — авось, там спокойнее.
Не спеша, своим чередом, шло вперёд бесконечное время. Терентий свыкался с интересной, разнообразной работой, которой он был загружён до предела. Часто ему приходилось выезжать в волости и сталкиваться с такими жизненными фактами, каких нельзя придумать, но можно только встретить в самой гуще жизни.
В бешеном водовороте дел почти не находилось свободного времени для устройства личной жизни. Но ни разу, глядя на служащих других учреждений, работавших от девяти утра до четырёх дня, Терентий не пожалел о том, что связал свою судьбу с таким строгим и ответственным учреждением, где и дни, и вечера, а иногда и ночи напролёт, и выходные дни проходили в работе спешной и неотложной. Время обострённой классовой борьбы требовало, чтобы партийные и беспартийные большевики, каждый на своём посту, отдавались делу целиком без остатка.