— Вся беда в том, что любитель выпить. А так он работник золотой. Если бы не пьяница, да если бы он состоял в партии, далеко бы пошёл. Впрочем, пьёт не часто, ну, и, что говорить — дело знает… Законы знает, вообще мужик разъяснительный, полезный… а водка вредит не ему одному. Меру ей надо знать, проклятущей.
— А вы, как будто, собрались куда-то ехать? — спросил Терентий.
— Уу-спе-е-ю! — протянул хозяин. — Хотел в Раменье на катанье съездить. Там сегодня бо-огатое гулянье, завтра — у нас, в Дернокове, а послезавтра — в Сидорове. Здесь так каждую масленицу поочерёдно гуляют. Раздевайтесь, будьте гостем. Может быть, сегодня и вы не откажетесь со мной прокатиться? А?..
Терентий вежлива отклонил.
— А вы напрасно отказываетесь, — обидчиво заговорил Прянишников. — Учтите, меня вообще ваш брат, городские служащие, уважают и не избегают. Я хоть в деревне живу, а городские порядки назубок знаю. Ну, знаете ли, масленица, катанье — обычай. А я пристрастие к хорошим лошадям имею. У меня два коня, один другого лучше. Не хотите на вороном, запрягём карего. Тот и другой — огонь!.. На лето думаю легковой автомобиль отвоевать. Да, у всякого человека к чему-нибудь да есть пристрастие, — вкрадчиво и деловито продолжал Афиногеныч. — Скажем, у меня к быстрой езде страсть, чтобы дух захватывало. Вот работник у меня — богатырь, вроде бы мой телохранитель, уж всем сыт по горло, а никак не может утерпеть, чтобы тайком не пожрать чего-нибудь, — это тоже страсть. Девка тут у меня одна по хозяйству помогает — та страсть к книгам имеет, читает и читает. Намедни меня уговорила прочитать книгу «Трансваль» — сочинение писателя Федина.
— Ну, и как, понравилось? — спросил Терентий.
— Справедливая книга. Только, знаете, в такую книжку вся жизнь этого, как его, не помню фамилию, мельника никак не влезет. Про себя скажу: вот описать бы, как я разбогател, большущий бы романище получился. Между прочим, Коля-то, Николай Васильевич Румянцев, обещал на недельку в гости ко мне сочинителя одного привезти. А я сказал: если хороший — вези, а если плохонький, вроде усть-кубинского селькора Терёхи Чеботарёва, то лучше мне и на глаза не показывай…
«Видимо не знает меня, и тем лучше», — удовлетворённо подумал Терентий и тут же вспомнил, как в не столь давние детские годы Прянишников отхлестал его в Попихе крапивой, и как потом, совсем недавно, всего года четыре назад, из-за его, Терёши, злой шутки Прянишников долго хромал, разбитый лошадью. Но об этом случае знали только он — Терентий да Алёшка Суворов.
С кухни распахнулась дверь, и работник, здоровенный детина, внёс и поставил на стол кипящий самовар. Работница принесла из соседней комнаты поднос с чайной посудой, заварила чай и поставила на стол два блюда с праздничными пирогами. Пироги были горячие, и когда хозяин разрезал «рыбники» (с палтусом и нельмой), от пирогов шёл пар, как от самовара.
Застенчивая, молчаливая работница расставила, вокруг стола полдюжины венских стульев. Сердитов перестал дремать и, не дожидаясь приглашения, первый вслед за хозяином подсел к столу и вооружился вилкой.
Терентий подумал: раздеваться ему или лет, и решил, что оформление ареста с описью основного имущества займёт много времени, а потому разделся и, не садясь за стол, сразу же вручил Прянишникову постановление об его аресте. Предвидя, что в бумаге сказано что-то необычайно важное и касающееся его лично, Афиногеныч любезно пригласил Терентия присаживаться ближе к столу. Затем Прянишников достал из жилетного кармана очки в золотой оправе и не вслух, а только шевеля губами, принялся по складам читать постановление. И тут не только Терентий, но и домочадцы заметили, что бумажка произвела странное впечатление на крепкого, несокрушимого хозяина. Капли пота выступили у него на лбу, руки дрогнули, и бумажка с прокурорской резолюцией и жирной печатью упала на стол. Афиногеныч грузно опустился на диван и вполголоса, задыхаясь, проговорил:
— Так, так… Из губернской прокуратуры приехали меня арестовать и описать имущество… Вот уж никак-то не ждал… да ещё в самую масленицу…
Сердитов испуганно и удивлённо вытаращил глаза на Терентия. Хозяйка-трясунья, что-то соображая, наглухо прикрыла крышку самоварной трубы. Замолк этот блестящий, весь в медалях, шумевший весельчак.
— Вот те и праздничек! — вздохнул Афиногеныч и глухо выругался… — Да хоть бы до чистого понедельника[4] отсрочку дали: ведь никуда же я не сбегу.