КАРОНИН, С., псевдоним, настоящее имя и фамилия Петропавловский Николай Елпидифорович, известен как Н. Е. Каронин-Петропавловский — прозаик. Родился в семье священника, первые годы жизни провел в деревне. В 1866 г. закончил духовное училище и поступил в Самарскую семинарию. В 1871 г. К. был лишен казенного содержания за непочтительное отношение к начальству и осенью подал заявление о выходе из семинарии. Он стал усердно готовиться к поступлению в классическую гимназию и осенью 1872 г. успешно выдержал экзамен в 6-й класс. Однако учеба в гимназии разочаровала К., он стал пропускать уроки и был отчислен. Увлекшись идеями революционного народничества, летом 1874 г. К. принял участие в «хождении в народ». В августе 1874 г. был арестован по «делу 193-х о революционной пропаганде в империи» и помещен в саратовскую тюрьму. В декабре этого же года его перемещают в Петропавловскую крепость в Петербурге. В каземате К. настойчиво занимается самообразованием. После освобождения (1878) К. живет в Петербурге, перебиваясь случайными заработками. Он продолжает революционную деятельность, за что в феврале 1879 г. вновь был заточен в Петропавловскую крепость.Точных сведений о начале литературной деятельности К. нет. Первые публикации — рассказ «Безгласный» под псевдонимом С. Каронин (Отечественные записки.- 1879.- № 12) и повесть «Подрезанные крылья» (Слово.- 1880.- № 4–6).В 1889 г. К. переехал на местожительство в Саратов, где и умер после тяжелой болезни (туберкулез горла). Его похороны превратились в массовую демонстрацию.
Воздухъ, небо и земля остались въ деревн т же, какими были сотни лтъ назадъ. И также росла по улиц трава, по огородамъ полынь, по полямъ хлба, какіе только производила деревня, проливая потъ на землю. И та же рчка, зеленая лтомъ, омывала навозные берега, теряясь вдали, посреди стариннаго барскаго лса, изъ-за котораго виднлись небольшія горы. Время не измнило ничего въ природ, окружающей съ испоконъ вковъ деревню. И жизнь послдней, кажется, идетъ своимъ предопредленнымъ тысячу лтъ назадъ чередомъ; какъ тогда отъ деревни требовался хлбъ и трава, которые она производила, такъ и теперь она добываетъ хлбъ и траву, для чего предварительно копитъ потъ, навозъ и здоровье. Все по старому. Только люди, видимо, не т уже; измнились ихъ отношенія другъ къ другу и къ окружающимъ — воздуху, солнцу, земл. Не проходило мсяца, чтобы жители не были взволнованы какою-нибудь перемной или какимъ-нибудь событіемъ, совершенно идущимъ въ разрзъ со всмъ тмъ, что помнили древнйшіе въ деревн старики. «Не бывало этого!…» «Старики не помнятъ!…» — говорили чуть не каждомсячно про такое происшествіе. Да и нельзя помнить того, чего на самомъ дл не было. Не видала, напримръ, деревня такого случая: пріхалъ изъ ученія, прямо изъ Москвы, сынъ батюшки-священника, чтобы погостить лто на родин, взялъ, да и застрлился по неизвстной причин. Или вотъ такой случай: жилъ одинъ крестьянинъ, Гаврило Налимовъ, скромно и честно, никому не мшалъ, но вдругъ ни съ того, ни съ сего взялъ, да и озлился на всю деревню, запылалъ къ ней ненавистью и закуралесилъ, безъ всякой причины…
Совершившаяся съ Гаврилой перемна произошла не вдругъ, хотя вс послдовательныя степени ея остались до послдняго момента совершенно необъяснимыми для сосдей. Не только никто не зналъ, когда и отчего онъ вздумалъ безобразничать, но не знали и того, въ чемъ именно состоитъ его бда. Сосди ограничивались тмъ, что каждую степень его ошаллости отмчали съ величайшею аккуратностью и необыкновенно врно. Сперва Гаврило обратилъ на себя вниманіе явною задумчивостью.
— Что-то будто Гаврило задумался, — сейчасъ замтили сосди, замтили потому, что въ деревн задуматься по ныншнимъ временамъ не безопасно; задуматься въ деревн — значитъ предчувствовать бду.
— Чувствуетъ, что ни на есть, — тонко догадывались другіе сосди.
Дале сосди констатировали, что Гаврило сталъ лаять на всякаго безъ разбору.
— Почему бы это?
— Песъ его разберетъ, такъ надо сказать: осатанлъ. Ему доброе слово, а онъ лается.
Въ деревн скоро вс, отъ мала до велика, убдились, что съ Гаврилой нтъ никакой возможности разговаривать: брехаетъ, какъ чистый песъ.
Посл этого вскор передавали, что Гаврило, встртивъ священника, облаялъ его на чемъ свтъ стоитъ.
Фактъ, дйствительно, передавался врно, и священникъ пожаловался волостному начальству.
Не успло это дло забыться, какъ сосди, ближайшіе и отдаленные, подмтили въ Гаврил новую перемну.
— Гаврило, слышь, плачетъ. То-есть вотъ какъ плачетъ! Уткнулъ бороду въ траву подл рки и реветъ.
Было и это. Нсколько человкъ изъ сосдей своими глазами видли и обратились съ успокоительно-ласковыми словами къ рыдавшему, но, не дождавшись отвта, пошли прочь, пораженные.
Но, вслдъ затмъ, вдругъ вс услыхали, что Гаврило за облаянье старшины попалъ въ волостной чуланъ.
— Гаврило-то ужь въ чулан сидитъ, — передавали сосди, глубоко изумленные, узнавъ, что Гаврило не только словесно оскорбилъ начальника, но и ползъ-было въ драку. Вс поняли, что Гаврил плохо придется, и дйствительно, вслдъ затмъ, въ самомъ непродолжительномъ времени, по деревн прошла уже молва, что Гаврилу увезли.
— Гаврилу-то, сказываютъ, увезли! Судить, вишь, будутъ!
На нсколько мсяцевъ Гаврило канулъ, какъ въ воду, но вдругъ въ деревн снова увидали его.
— Гаврило-то ужь дома сидитъ… худо-ой! — передавали сосди и моментально собрались вокругъ избы Налимова, взволнованные внезапнымъ окончаніемъ его небывалыхъ приключеній. Наконецъ, вс убдились, что Гаврило ослабъ и сдлался окончательно хворымъ человкомъ. Тутъ только вс стали догадываться, что онъ и всегда былъ хворымъ, по крайней мр, съ того начала, когда онъ только еще «задумался»> и затмъ поздне, когда онъ сталъ выкидывать разныя непонятныя штуки.
