Когда вскор посл этого пришло время вызжать въ поле, Гаврило по привычк отправился копать землю. Весна стояла теплая, влажная. День-два свтило солнце; слдующій день лилъ дождь, потомъ опять стало свтло и радостно. Бывало, Гаврило въ такіе дни оживалъ и весело ходилъ за сохой, вря, что на земл тепло жить… Лсъ зеленлъ молодыми, яркими листьями. По полю поднималась свжая трава; на озимыхъ пашняхъ проглядывала ужь рожь. Гаврило принялся за работу какъ слдуетъ; сълъ кусокъ хлба, выпилъ буракъ квасу, покормилъ мерина, и еще солнце хорошо не засвтило, какъ онъ уже медленно шагалъ по бурьяну. Сначала работа шла успшно, но чмъ дальше, тмъ все тише, тише лошадь съ хозяиномъ подвигались впередъ. Не слышалось понуканья и хлопанья кнута, не выходило слова изъ устъ Гаврилы. И въ пол царствовала тишина, какъ среди спокойнаго моря. Слышался лишь неопредленный шумъ, производимый шепотомъ листьевъ ближайшаго лса и колебаніемъ травы. И все тише, тише тянулись лошадь съ хозяиномъ. Меринъ оглядывался по сторонамъ, улучалъ минуту сорвать верхушку прошлогодней травы и съ удовольствіемъ жевалъ ее; еще немного, и лукавое животное остановилось бы совсмъ, чтобы немного соснуть, пока очнется отъ дремоты самъ хозяинъ. Но хозяинъ не спалъ. Онъ опустилъ голову и безсознательно шелъ за лошадью. Онъ имлъ видъ человка, который глубоко задумался. Гаврило что-то соображалъ.
«Кар-ръ! кар-ръ!» — вдругъ закричала хрипло ворона. Гаврило вздрогнулъ. На лиц отразилось раздраженіе. «Я теб дамъ, подлая!» — крикнулъ онъ, махая кнутомъ. Онъ не врилъ разнымъ сказкамъ насчетъ воронъ, но карканье и видъ вороны теперь почему-то моментально вывели его изъ себя. Онъ заторопился, задергалъ мерина, а когда тотъ съ перваго разу не послушался, заоралъ на него что есть мочи, отчего тотъ дернулъ и соха выскочила изъ борозды. «Кар-ръ! кар-ръ!» — вдругъ опять надъ самымъ ухомъ, но съ другой стороны, хрипло заболтала ворона, отлетла подальше и потыкала носомъ въ комъ земли. Гаврило пришелъ въ ярость. «Кар-ръ! кар-ръ!» — хрипла подлая птица, не унимаясь. Богъ знаетъ, что сдлалось съ Гаврилой; онъ схватилъ съ слпою яростью комъ земли и пустилъ его въ птицу. Онъ принялся ругать птицу, потомъ мерина, потомъ неизвстно кого, безсмысленнымъ наборомъ словъ, и долго не могъ придти въ себя. Только хворый человкъ могъ придти въ такой необузданный гнвъ изъ пустяковъ и вспыхнуть злобой къ глупому животному. Но какъ бы то ни было, а Гаврило въ этотъ день больше уже не могъ работать. Посл страннаго раздраженія онъ ослаблъ и еле-еле тащился по пашн. пока эта немощь, въ свою очередь, не раздражила его. Тогда онъ поспшно собрался и явился, къ удивленію старухи, домой. Нсколько дней онъ маялся съ этою полосой. На другой день, напримръ, онъ попытался похать, но также отчего-то взбсился и съ шумомъ двинулся домой, гд легъ на двор, закрылся шубой и такъ пролежалъ до вечера. На третій день также вернулся. На четвертый совсмъ не похалъ. На слдующій день жена боязливо посылала его въ поле, но онъ отвтилъ:
— Ну, ее къ ляду!
— Да ты очумлъ, что-ли? Разв ужь пашни совсмъ не надо? — удивленно возразила жена.
— А зачмъ ее… пашню-то? Наплевать! — съ невроятнымъ легкомысліемъ сказалъ Гаврило.
Жена была поражена. Да и самъ Гаврило какъ будто испугался своего голоса и застыдился своихъ словъ; не говоря больше ничего, онъ съ шумомъ собрался и поспшно бросился на поле. На этотъ разъ, самъ не зная какъ, кончилъ.
По утвердившейся косности, работы шли своимъ порядкомъ, но ничтожнйшіе случаи приводили Гаврилу въ отчаяніе или въ необузданный гнвъ. Вспомнивъ какую-нибудь работу, онъ поролъ горячку, волновался отъ каждой неудачи, но быстро ослабвалъ, длаясь мрачне ночи, и вслдъ затмъ лаялся со старухой или съ мериномъ. Еслибы кто посмотрлъ на него въ это время, то счелъ бы его самымъ лядащимъ хозяиномъ, подобно Савос Быкову. Разъярившись, онъ стегалъ мерина, гонялъ по двору телушку, разбрасывалъ, куда ни попало, вещи. Иногда отъ его бушеванія стонъ стоялъ надъ дворомъ. Телушка ревла, куры кудахтали, собака лаяла, старуха съ недоумніемъ ругалась, а на двор, какъ посл пожара, разбросаны были: тамъ хомутъ, тамъ кадушка на боку, а посреди всего этого расхаживалъ самъ Гаврило и куралесилъ, вымещая на бездушныхъ предметахъ какую-то боль своей души. Вокругъ жилища его завелся страшный безпорядокъ — кучи сору и навозу нагромождены были противъ самыхъ воротъ; ворота стояли открытыми; хлвъ провонялъ отъ нечистотъ, телга мокла подъ дождемъ на улиц; мерина забывали, и онъ жралъ съ голода прутья березовые.
