Дло, напротивъ, явилось серьезнымъ: «оскорбленіе словами и намреніе оскорбить дйствіемъ волостного старшину при исполненіи обязанностей службы». Старшина, впрочемъ, ршился сперва не давать хода этому происшествію и предложилъ, въ смысл мировой, высчь его, но Гаврило ничего не отвчалъ изъ чулана, и дло пошло дальше. Гаврилу увезли въ тюрьму, гд слдователь дятельно принялся разыскивать въ хворомъ человк преступную волю. А тмъ временемъ Гаврило все сидлъ, до той поры, пока не вмшалась его старуха.
Напередъ ошеломленная, она, однако, не упала духомъ, бодро кончила лтнія работы, начатыя мужемъ, и тогда ршилась все лишнее распродать или отдать на сбереженіе сосдямъ, дворъ припереть, избу заколотить, кое-какую живность порзать, чтобы свезти въ городъ для продажи. Только телку да безсмертнаго мерина оставить. Такъ и сдлала. Запрягла мерина и похала по свту добывать Гаврилу. Буквально по свту, потому что она не знала, гд онъ спрятанъ, у кого о немъ спросить и кому надодать просьбами; знала только, что надо хать въ тотъ городокъ, гд при трактир живетъ Ивашка-сынъ. Старуха съ мериномъ избороздила въ два мсяца осени тысячи дв верстъ. Нашла въ город, при помощи Ивашки, того слдователя, въ рукахъ котораго находилось дло Гаврилы, но слдователь прогналъ ее. Ей посовтовали обратиться къ самому губернатору, и она похала на мерин искать губернатора, объзжавшаго губернію. Но губернатора не увидала, и, чтобы она больше не надодала, ее прогнали. Посовтовали ей еще обратиться къ прокурору, и она тмъ же путемъ обратно похала въ городъ, но и прокуроръ ее не выслушалъ. Тогда она двинулась на неутомимомъ мерин назадъ въ деревню, чтобы попросить у общества одобрительнаго свидтельства о Гаврил, но міръ по ея длу не собрался; отдльные мужики хотя и жалли ее, но ничего сдлать не могли. Много она съ мериномъ изъздила лишняго. Но она врила, что мужа, по нездоровью, отпустятъ.
Случайно лишь встртилъ ее фельдшеръ и сильно заинтересовался разсказомъ старухи. Выслушавъ ее до конца. онъ далъ ей письмо къ своему доктору, съ приказаніемъ умно и толково разсказать ему все. Докторъ жилъ въ город въ это время, и старуха снова туда похала. На этотъ разъ она попала въ точку. Черезъ мсяцъ Гаврилу освободили, вслдствіе признанія его умственно разстроеннымъ. Много лишняго изъздила старуха съ мериномъ!
Когда Гаврило вышелъ изъ тюрьмы, онъ имлъ дйствительно видъ худой. Все семейство пожило вмст дня два, во время которыхъ Ивашка дятельно убждалъ отца бросить деревню и поступить къ его хозяину дворникомъ.
— Здсь, прямо сказать, спокойно. У насъ думать нечего. Бери свое, что теб слдуетъ — и шабашъ! Думать не объ чемъ! Живи, получай деньги, сколько должно и — шабашъ! — говорилъ Ивашка, раскрашивая трактирную службу,
Гаврило сначала слушалъ невнимательно, но, приходя въ себя, одобрительно кивалъ головой. Потомъ вдругъ обрадовался. Онъ заговорилъ, оживлъ, засуетился. Въ какой-нибудь часъ ршеніе его созрло: хать немедленно въ деревню и отпроситься у общества въ отпускъ, посл чего возвратиться въ городъ къ Ивашк. Повидимому, въ его голов моментально обрисовалась картина: взялъ лопату и вычистилъ, а посл того никакого больше безпокойства.
— И больше не объ чемъ безпокоиться? — радостно спросилъ Гаврило.
— Да о чемъ же еще?… Свое дло исполнилъ — и шабашъ! — еще разъ подтвердилъ Ивашка.
Гаврило запрегъ мерина въ сани (была уже зима), посадилъ старуху и похалъ въ деревню для раздлки съ ней. Но исторія мерина кончилась. По прізд домой, онъ понуро свсилъ уши. Когда Гаврило отвелъ его въ сарай, онъ не обрадовался и не сталъ кататься по назьму. Когда ему подложили соломы, чтобы онъ полъ, онъ отворотился, на-отрзъ отказавшись пить и сть. Видимо, онъ умиралъ. Къ ночи онъ легъ на землю, вытянулъ шею, ноги и хвостъ — и сдохъ. Только старуха поплакала надъ нимъ.
Но Гаврил ничего не было жалко. Напротивъ нсколько сосдей пришли провдать его, посмотрть; они уже слышали, что вся исторія съ Гаврилой случилась отъ хвори и теперь быстро собрались выразить Гаврил сочувствіе. Но Гаврило ихъ принялъ нерадушно. Его безпокойство снова стало возрождаться отъ вида родины. И воздухъ, и солнце, и поле, и людей, и свою избу, и дворъ съ назьмомъ, и сарай съ телушкой и курами, — все это онъ прежде любилъ, но теперь чувствовалъ одно безпокойство, припоминая т мученія, которыя онъ здсь претерплъ. Дла онъ живо покончилъ, кое-что продалъ, приперъ ворота, заколотилъ избу и пошелъ со старухой прочь.
