Черезъ шесть дней докторъ дйствительно пріхалъ на сутки. Скоро въ квартир фельдшера собралась огромная толпа чающихъ исцленія; весь этотъ немощный людъ облпилъ завалинки, плетни, ворота и крыльцо фельдшерскаго дома. Въ сни, гд происходилъ пріемъ, впускались по одиночк, по очереди. Главное участіе въ пріем принималъ фельдшеръ же; докторъ только руководилъ, мало вмшиваясь въ курьезныя объясненія съ паціентами. Онъ полулежалъ на лавк за столомъ и безцеремонно громко звалъ. Глядлъ онъ сонно, движенія его были апатичны, разговоръ вялый, безжизненный, потому что онъ былъ земскимъ врачемъ отъ земства, гд убійственная скука столь же неизбжна, какъ худосочіе у человка, которому невжественный коновалъ періодически пускалъ кровь. Этотъ докторъ былъ еще молодой человкъ, а уже дряхлое старчество проглядывало во всхъ его движеніяхъ. Говорятъ, въ первое время своей службы онъ безъ отдыха скакалъ по ввренной ему палестин, устраивалъ пріемные покои, ругался изъ-за пузырьковъ для лкарствъ, изъ-за корпіи, велъ медицинскую статистику и т. д. Потомъ понемногу все затихалъ, умолкалъ, роблъ, пока не дошелъ до того состоянія, когда, какъ говорится, плюнуть лнь.
Къ полудню пріемъ кончился. Больная толпа разошлась. Но фельдшеръ долго еще посл этого поджидалъ Гаврилу. Наконецъ, не выдержалъ и обругался.
— Вдь вотъ, дубина безчувственная, не пришелъ!
— Кого это вы браните? — спросилъ докторъ.
Фельдшеръ былъ настроенъ на торжественный тонъ, и докторъ, отлично зная его, заране улыбнулся.
— Приходилъ ко мн на-дняхъ одинъ больной крестьянинъ, то-есть прямо сказать, чортъ его разберетъ, больной или полоумный. Сколько я ни изслдовалъ его словесно, ни къ какому понятію не могъ придти; по обыкновенію, путалъ онъ, путалъ языкомъ и не единаго слова не выразилъ… Сперва, изволите видть, заявился съ головною болью, сравнилъ голову съ кадушкой, на которую, напримръ, набиваютъ обручи, — именно этимъ онъ хотлъ пояснить наглядно, какъ у него болитъ голова. Но изъ дальнйшаго разспроса оказалось, что у него, извольте вообразить, болитъ душа, а когда я объяснилъ ему, что особливаго эдакого куска мяса, который бы былъ именно душой, нтъ, не существуетъ въ природ, такъ онъ сейчасъ же согласился со мной и, къ удивленію моему, можете себ представить, объявилъ, что именно у него все болитъ, все сплошь!…Больше, извините, не помню, что онъ путалъ, но, кажется, уврялъ, будто бы головная боль его происходитъ отъ думы, и просилъ у меня такого лкарства, отъ котораго бы сразу вс мысли его прекратились… Вотъ теперь я приказывалъ ему придти, а онъ, видите, и глазъ не кажетъ…
Докторъ все время улыбался.
— Случай, извольте видть, интересный, то есть у меня никогда не было такихъ больныхъ… Я уже было подумалъ — совстно даже сказать! — не нервное-ли это разстройство?
— Это вполн вроятно, — замтилъ докторъ.
— Какъ! у деревни-то нервы?! — воскликнулъ фельдшеръ.
— Я не разъ уже встрчалъ между крестьянами нервно больныхъ, со всми признаками глубокихъ умственныхъ страданій…
Фельдшеръ пристально посмотрлъ на доктора, подозрвая, что тотъ хочетъ надъ нимъ подшутить, а онъ терпть не могъ этого.
— Ну, ужь это едва-ли!… По моему, они безчувственны къ болямъ; это ужь я отлично знаю… Къ физическимъ страданіямъ тупы, нравственныя оскорбленія выносятъ равнодушно — въ этомъ и бда вся!
— Говорю вамъ, у меня уже перебывало много такихъ… Мало того, было нсколько случаевъ, гд я замчалъ явные слды нервнаго odium vitae… Отвращеніе къ жизни.
Фельдшеръ недоврчиво взглянулъ на доктора.
— А отчего же это, позвольте васъ спросить, происходитъ?
— Да, вроятно, оттого же, отчего и съ каждымъ изъ насъ можетъ быть… Упадокъ силъ… потеря царя головы… тоска… отвращеніе ко всему. Что касается вашего больного, то, быть можетъ, его поразилъ рядъ неудачъ; быть можетъ, у него было одно, но огромное несчастіе; быть можетъ, наконецъ, сочувствіе къ окружающимъ…
— Это у него-то сочувствіе къ людямъ, у остолопа-то эдакого?!
— У простого человка сочувствіе больше развито, чмъ у кого другого. У крестьянина связь со всмъ окружающимъ и съ обществомъ буквально кровная, неразрывная… И если это общество страдаетъ, и онъ хиретъ, и хвораетъ, и падаетъ духомъ… вянетъ, какъ листъ срзаннаго растенія… Это я и называю сочувствіемъ, невольнымъ, безсознательнымъ, но тмъ боле неумолимымъ.
Фельдшеръ задумался.
— Позвольте, докторъ, я приведу къ вамъ этого чурбана, посмотрите его, — сердито сказалъ онъ.
— Едва-ли я сдлаю ему что-нибудь нужное.
— Неужели ничего?
— Да что же?… Единственное средство — это совершенная перемна образа жизни и обстановки; но подумайте, какъ же это мужикъ перемнитъ образъ жизни? Безполезно и лчить… Пожалуй, приведите, — уныло сказалъ докторъ.
И, сказавъ это, онъ потянулся, звнулъ и совсмъ прилетъ на лавку.
