В это время Татьяна и Ольга (так звали «девочек») разбирали сумки, выкладывая продукты на расстеленный возле костра брезент. Славик усердно пытался раздуть костер, Жора крутил ручку большого транзисторного приемника, отыскивая нужную волну.
Сашка подошел к костру.
— Здрасьте, — сказал он.
— Здрасьте, — одновременно ответили Ольга и Татьяна.
— Знакомьтесь — Александр. — Жора сделал театральный жест рукой.
— Комсомолец! — добавил вдогонку Славик.
— Оля.
— Таня.
— Очень приятно — Саша.
Когда разгорелся костер, Жора вдруг скомандовал, как будто был в армии:
— А теперь все в море! Кто первый на том берегу — тому приз. Я приготовил. Уклонистам — позор и презрение.
И все почему-то стали раздеваться. Славик и Сашка «тайно» поглядывали на женщин. Жора «тайно» наблюдал за Славиком и Сашкой.
Ольга в чем-то явно проигрывала Татьяне, хотя и была лет на десять младше.
Раздеваясь, Славик делал много лишних движений и что-то нашептывал себе под нос. Разделся он самым последним, но, видимо, решил всех обогнать на «финише» — рванул с места с диким визгом и гиканьем, высоко поднимая свои острые коленки. Его явно заносило влево, как будто дул сильный ветер, и последние шаги к воде он делал уже в кустах.
Сашка уходил от костра последним. Татьяна шла шагах в трех впереди. Вдруг, повернувшись, она погрозила ему пальчиком:
— Замерзнуть боишься?
— Нет. Я боюсь ночной воды.
— Маленький мой, — почти пропела она.
— Мне всегда кажется, что кто-то должен схватить меня за ногу и утащить на дно, — сказал он смущенно.
Татьяна улыбнулась. Остановилась на берегу. Потом медленно вошла в воду и поплыла.
Постояв некоторое время у воды, Сашка вернулся к костру.
Голоса «уплывали» уже на середину озера, а в воздухе пахло будущим дождем. И время потянулось совсем по-другому — по сравнению с тем, когда эти голоса были здесь, возле костра. И огонь был совсем другим — сейчас он был грустным и нежным, а ведь может быть злым и жестоким; он может тихо умереть, но может и беситься в агонии…
Я почему-то совсем не удивился тому, что случилось дальше. Может быть, потому, что мне самому хотелось хоть каких-либо событий — отпущенное мне время тоже как-то проходило, а последние дни были достаточно скучными, однообразными и предсказуемыми.
Сашка сидел у костра и бездумно поправлял обгоревшей веткой головешки.
Я удивился: как он мог не слышать Татьянины шаги — она подошла сзади и закрыла ему глаза ладонями.
— Славик? Жора? — стал угадывать Шурик. — Остап?
Еще бы одноглазого приплел сюда же, было бы совсем смешно.
Не опуская рук, Татьяна засмеялась, прижалась грудью к его спине и шепнула на ухо:
— Глупенький какой, женщину от мужчины отличить не может, мальчишка.
Он двигался, он еще не придумал, что нужно делать, а ее пальцы в это время опустились на шею.
— Вы ищете сонную артерию, хотите, чтобы я уснул?
— Я ищу твой пульс, хочу узнать, как вы на меня реагируете. — Она выделила слово «вы».
— Нормально реагирую. — Он сбросил ее руки, поднялся и развернулся к ней лицом.
— Я замерзла, — сказала она почти детским голосом, стряхивая с волос воду непонятным движением головы, — и тебя заморожу. — И снова потянулась к нему.
Он прикоснулся к ее ладони, медленно убрал руку со своего плеча и вдруг замер, увидев безымянный палец без одной фаланги.
— А я, а мне, — тихо сказал он. — А сейчас придет Жора, нальет сто грамм, и вы согреетесь. — Он сделал шаг в сторону и очень быстро надел джинсы.
— А я, а мне, — издевательски повторила она. — Я хочу, чтобы налил ты. Или боишься?
— Тебя? С чего бы это? — Он подошел к ней. — Почему я должен вас бояться?
— Потому что я сегодня женщина без возраста. Сегодняшняя ночь, озеро и этот костер украли мой возраст, понимаешь?
— Понимаю, — ответил он. — Мне такое не грозит, я в этом вопросе нищий, у меня воровать нечего. Единственное, что попадает — я могу быть без мозгов.
Татьяна рассмеялась, жестом приказала разлить по стаканчикам вино и сказала:
— А теперь мы выпьем на брудершафт, до дна, за наше знакомство. Или это дно тебя тоже пугает?
— Нет. — Сашка откупорил бутылку. Разлил вино и повернул голову в сторону озера. — Они смотрят на нас из темноты, как в кино.
— Пусть, — шепотом ответила она. — Я лично никому ничего не должна.
— Я тоже.
Они выпили, и она поцеловала его в губы или он поцеловал ее — не помню.
Отойдя от костра, Татьяна переоделась где-то за машиной и, вернувшись, села на сложенный вчетверо спальный мешок. Возникла неловкая пауза, как будто после вина они, наоборот, стали трезветь.
Чтобы хоть как-то нарушить эту паузу, Сашка отыскал на брезенте самое большое яблоко и подал его Татьяне.
— Спасибо, змей, но я не ем яблок до Спаса, — сказала она.
— Ты веришь в Бога? — тихо спросил он.
— Нет, — ответила она, — просто женщинам, потерявшим маленьких детей, нельзя есть яблоки до Спаса. Так говорила моя бабушка.
— Извини, — сказал Сашка, — я не знал. — И добавил: — А знаешь, когда переспевшее яблоко падает.
— Оно обретает форму капли, — оборвала его Татьяна, — а потом разбивается о землю.
— Откуда ты это знаешь? — Голос у него дрогнул. — Это придумал я.
