— Ты сам мне про это рассказал. Две недели назад.
Сашка вскочил:
— Ты ведьма, я не знал тебя две недели назад.
— Успокойся. Я пошутила. — Она взяла его за руку. — Сядь.
— Я пьяный, извини, — сказал он. — Я до сегодняшнего дня выпил столько же, а может быть, и меньше.
— Бедненький мой мальчик. — Она попыталась прижать его голову к груди. — Пьяненький мой ребенок, так хочется тебя пожалеть, что даже могу заплакать.
— Не надо меня жалеть.
В это время послышался плеск воды, крики, дикий хохот и мудрейшие ругательства в несколько колен.
— Давай с тобой отсюда убежим, — сказала Таня, не поворачивая головы.
— Зачем?
— Просто убежим, и все, и когда-нибудь пото-ом, — она почти пропела слово «потом» и снова взяла его за руку, — завтра утром вернемся. Убежим? Или уплывем?
Я догадывался, чем может закончиться это предложение — никто никуда не убежит и не уплывет, и к тому же — куда плыть, если озеро круглое.
— А хочешь, я тебе погадаю, — не успокаивалась Таня и провела пальчиком по его ладони. — Сорока-ворона кашу варила, малых деток кормила…
Мне показалось, что какая-то «мурашка» побежала от его мизинца к локтю, от локтя к уху. Может быть, я это придумал потом, некоторое время спустя, но тогда я видел, как он трясонул головой, и мне, в самом деле, показалось, что эта «мурашка» забежала ему в ухо.
— Глупенький, сегодня и завтра будет так, как я захочу, потому что я ведьма.
— Да иди ты! — Он снова отдернул руку. — Знаю я, какими вы бываете ведьмами — понапиваетесь сейчас и будете, как шаманы, с бубнами, голые всю ночь вокруг костра скакать.
— А может, мы повязки из белых лилий нацепим.
Я представил себе эту картину — все голые и в набедренных повязках водят хоровод вокруг костра и поют: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…» или «Наш паровоз вперед летит…».
В это время из темноты к костру вынырнул Славик, он прижимал руки к груди, как будто хотел сам себя обнять, и тряс головой:
— В воде тепло, на суше холодно, замерзаю, бля-я-я. — Кинулся к бутылке, налил, выпил, бросил в рот кусок сала и, не выпрямляясь, как в танце, пошел к костру. — Я получился крайний лишний. На ту сторону переплыл. «Танька! Танька!» Таньки — нету. Жорику говорю: бля-я-я, Танька утонула, с водолазами искать нужно. А он: спокойно, Слава, такие женщины и в воде не тонут, и в огне не горят. Наша Танечка, — говорит, — четыре года за сборную политеха выступала. Так и сказал: наша Танечка. А потом мне на ушко: Славик, давай, кто дальше нырнет — тот останется с Ольгой, а проигравший гребет обратно. Короче, разгоняемся, вместе в воду — бах! Гребу, бля-я-я, потемки кругом, какие-то рыбки об морду хвостами бьют, алкоголь лишний кислород жрет, глубины не знаю, где низ, где верх, перепутал. Выныриваю на середине, ну вру, вру — ближе, в небе звезды, кругом вода, и никого нет. Да еще какой-то хрен стал за ногу дергать. Рванул к берегу, как дельфин. На сушу вылез — зима. И нет никого, все на «елку» ушли. Озеро пешком обошел, пехотинец раненый. Два раза на коровьих «минах» подорвался. Измазался весь, в воду залез опять — утонуть не могу, потому что не тонет это.
У костра тихо и совсем неожиданно появился Жора:
— Слава, ты что, все озеро перенырнул, или как? Выныриваю — нет никого.
— Во-во. — Славик показал на него пальцем. — Начинается! Комедь! Я еще это вспомню.
— А не пора ли нам что-нибудь для сугреву? Да, это вам, сударыня, — Жора протянул Татьяне пять огромных белых лилий.
— Спасибо. — Чуть запрокинув голову, она поднесла их к лицу.
Я увидел, как блеснули ее глаза, — и мне почему-то стало страшно. Может быть, потому, что дарение цветов — это маленькое жертвоприношение. Еще недавно они были живые, а женщина, ничего не понимающая в жертвоприношениях, ничего не помнящая далее своих прожитых лет, вдруг случайно, на секунду, сорвалась в глубину своего подсознания — и я увидел это.
В это время Сашка прижал обе руки к животу и присел.
— Тебе плохо? — спросил Жора.
— Немного. Я пьяный, меня тошнит, я пойду спать.
— Съезди в Ригу, — посоветовал Славик, — сразу станет легче. Тренироваться нужно.
— Хорошо, спасибо, спокойной ночи, — ответил Шурик и побрел в свою палатку.
Я тоже пошел следом и прилег в дальнем углу в темноте. Я был уверен, что Сашка в это время думал о сегодняшнем дне, о Татьяне, которую он совсем не знал еще несколько часов назад, и сейчас ему, наверное, очень не хотелось, чтобы она смеялась там, у костра, чтобы она пила вместе с ними, чтобы кто-то смотрел на нее.
— Я хочу, чтобы она пришла ко мне, — вдруг сказал он.
Кому он сказал это? Не мне ли? Может быть. Все может быть — я тоже верю в чудо. И я совсем не удивился, когда Танька пришла в палатку. А может быть, не удивился только потому, что сначала по запаху понял, как она приближается к нам.
— Кто здесь? — шепнул Шурик, который ничего не понимал в запахах.
Но вместо ответа — левая рука на его щеке.
— Зачем ты здесь? — тихо спросил он.
— Ты сам этого хотел.
— Я? Это неправда. Это неправда. Я спал.
— Ты и сейчас спишь. Спи, — шепнула она, — а завтра проснешься весь в моих морщинах.
— Я согласен.
— Ты или щедрый, или пьяный.
