Часа два мы бродили вокруг озера, а когда вернулись — все уже сидели у костра, Славик был довольно-таки пьян; он что-то громко рассказывал, размахивая руками, как фокусник, Ольга спала, положив голову ему на колени. Жора ковырял маленькой отверткой в магнитофоне. А Татьяна даже не подняла головы, когда Сашка поздоровался. Длинной веткой орешника она передвигала недогоревшие головешки к огню.
— Слава КПСС, наливай! — скомандовал Жора. — Есть повод выпить, пропажа вернулась.
— О, другой разговор, только можно без КПСС, просто Слава. — Он сделал попытку посадить Ольгу, но она сопротивлялась, отмахиваясь руками: «Не хочу, я спать хочу, никуда я с тобой не пойду, старая вешалка».
— Пусть спит, — тихо сказала Татьяна.
— Пусть. — Славик встал. Пренебрежительно посмотрел сверху. — Голубка моя шизокрылая.
Отложив магнитофон в сторону, Жора тоже встал, поставил на огонь котелок с ухой и посмотрел на Татьяну:
— Напиться, что ли?
— Напейся, — ответила она, не поднимая головы.
— Спасибо. Слава, наливай, я вызываю тебя на соцсоревнование.
— Как вчера?
— Как сегодня — один к двум.
— Водки не хватит, — буркнул Славик. — Потом нырять?
— Хватит. Наливай. Если ты проиграешь — значит, пили за твой счет. Если я — весь банкет за мой счет. Первую «учебную» — всем. — Жора посмотрел на Сашку: учись, мол, студент, как нужно жить и работать.
— Первую всем, — повторил Славик, — я знаю, я тоже служил в гусарах. Слышь, Тань, служил я однажды в гусарах.
— За любовь, — сказал Жора, подняв стакан выше головы. — Пусть она вспоминает иногда, что где-то есть мы.
— Пусть вспоминает, — повторил Славик.
«Соревнование» длилось часа два.
Меня уже и самого подташнивало от запаха водки. А когда-то даже мечтал сам попробовать — и чего они в ней нашли?
Жора пил вдвое больше, как и было условлено. Сначала они много ели и много говорили, в конце тосты стали короче, а промежутки между наливаниями длиннее. Последнюю дозу Славик принимал лежа.
— За тех, кто в морге! — Он выпил половину, а остальное вылил на землю, перевернув стаканчик. — Все! Я м-о-мо…
— Мокрый?
— Я мо-о-ортвый, — еле выговорил он и уткнулся в брезент.
Еще минут двадцать он разговаривал сам с собой, пытаясь поднять голову, и пел: «…забинтуйте мне горло железной дарогай, в изголовке по-овести галубуюю зизду…».
Жора пересел поближе к костру. Обхватив колени руками, долго бездумно смотрел в огонь и в той же позе опустился на правый бок. Потом долго икал, вздрагивая всем телом, и трудно было разобраться, спит он или нет.
Время тянулось медленно. Татьяна помыла посуду, убрала со «стола» и снова присела у костра.
— О чем ты думаешь? — спросила она.
— Я не хочу думать, — ответил Александр. — День какой-то бестолковый, лучше б работали сегодня.
— Нужно просто к этому привыкнуть. Иногда год пройдет, оглянешься — а он весь, как сегодняшний день. Праздник души, как сказал Славик. — И добавила: — Ты не думай обо мне плохо, хорошо?
— Хорошо. — Он прикоснулся к ее руке. — Не думаю, честное слово. Мне, наоборот, с тобой хорошо, с тобой тепло.
— Это потому, что костер рядом.
— Нет, не потому, — лепетал он, — совсем не потому. Мне кажется, что ты не можешь сделать зла, хотя и называешь себя ведьмой.
— Я не могу? — Она засмеялась чужим, звонким голосом. — Боже, какой ты глупенький! Скажи честно, ты в любви объяснялся когда-нибудь?
— Я? Нет. Не успел еще. Если я кому-нибудь объяснюсь…
— Стоп! Не надо. Не говори дальше.
— Почему? — Он посмотрел на Жору.
У меня тоже было такое ощущение, что он не спит и все слышит. А может, не спят все, все притворились спящими, чтобы подслушать этот разговор.
— Почему? — переспросил Сашка.
— Потому что завтра будет стыдно за эти слова, — ответила она. — Может быть, не завтра, может быть, когда-нибудь потом, когда тебя десять раз обманут. — И добавила совсем некстати. — Представляешь, ты — в моем возрасте, а я — совсем старушка. Нет, прости, все не о том. Не слушай меня.
Проснулась Ольга. Скривив одну сторону лица, одним глазом покосилась на Татьяну с Шуриком, спросила: «Сколько время?» — и вклинилась в их разговор.
— Воркуете? Ну-ну. Пойду-ка я ко сну.
Не знаю почему, но в это время мне хотелось скривить ей такую морду — чтобы она не поняла, снится ей это или все наяву.
— Нет, пойду-ка я сполосну фейс, — добавила она. Медленно поднялась, еще раз бездумно посмотрела на всех, кто был у костра, и пошла к озеру.
Пока Сашка взглядом провожал Ольгу, Татьяна успела тихонько встать и уйти в машину. Она уселась на заднем сиденье, обхватив колени руками, как маленькая девочка.
Вдруг обнаружив, что Татьяны рядом нет, Сашка вскочил и побежал к машине.
— Тань, ты чего? Не плачь.
— Я не плачу. Уйди. Я тебя очень прошу — уйди. Оставь меня. Уходи.
Ничего не понимая, Сашка ушел к костру.
Накрапывал мелкий дождь, это были скорее не капли, а почти невидимые водяные нити, и ветер срывался иногда, «укладывая спать» полуобморочное пламя костра.
Славика, как бревно с четырьмя сучками, Сашка перетащил в палатку и уложил возле Ольги, которая уже успела «сполоснуть фейс», опохмелиться и уснуть.
