— Может быть, и не совсем обычный, — ответил Михалыч, — но вот так мы и живем, Саша. Ну да, на чем это мы остановились?
— На яблоках, — сказал Сашка. Взял в руки яблоко и стал рассматривать его. — Михалыч, откуда оно у тебя? Сам слепил, что ли?
За стеной Борис играл на одной струне «Жили у бабуси два веселых гуся».
— Кстати, не забыть бы про «гуся с веником». — Михалыч зевнул. — Ого-го, какой длинный день! Точнее, ночь. Хотя ночь сама по себе не так уж давно началась.
— Михалыч, не уходи от темы, — попросил Сашка.
— Куда ж денусь-то? — Он снова зевнул. — Сань, а если ночь «скрестить» с днем, что получится — утро или вечер? Вечер — мальчик, утро — девочка. Кстати, запомни, студент: Аврора — это не только крейсер. Аврора — это богиня зари. — Он поднял вверх указательный палец.
— Понял. — Сашка взял восковое яблоко, повертел его в руках, подергал двумя пальцами за веревочный «хвостик». — Разговора ни про яблоки, ни про коня сегодня не получится. — Он установил яблоко на граненый стакан с водкой, подвинул его на середину стола и добавил: «Будем говорить про крейсер „Аврора“. Разговор про яблоки еще не созрел».
— Это даже не яблоко, — сказал Михалыч. — это, скорее, такая свеча. У меня их было три. Ты когда-нибудь видел, как горят яблоки?
— Нет.
— Одно я сжег еще на Украине сто лет назад. — Михалыч встал, ушел куда-то за печку и вернулся со спичечным коробком в руках и поджег яблочный хвостик. — Второе — прошлой зимой, когда помирать собирался. Вот так же поджег его. Ночь, в доме никого — я даже почувствовал удовольствие от скорого ухода. Трое суток пролежал. А потом испугался. Теперь опять живу. Так что, Сань, нужно успеть помереть, пока горит яблоко. Может, свет выключить?
— Зачем? — удивился Сашка.
— Как зачем? Чтобы проникнуться.
— Я уже сегодня так напроникался.
— Не бойся, я с тобой.
Когда был выключен свет, в комнате стало тесней — появились две «подозрительные» тени — одна Сашкина, вторая Михалыча.
— Почти сеанс спиритизма, — шепнул Сашка.
— Почти, — согласился Михалыч. — Почему ты, например, на шепот перешел?
— Не знаю.
— А я знаю, но не скажу — и даже не от жадности. Я просто не могу эту мысль в слова превратить.
— Все с вами ясно, — сказал Сашка неестественно громко. — Чтобы собеседник был тронут, нужно самому быть тронутым.
— Сань, не вредничай, тебе это не идет. А хочешь, я тебе это последнее яблоко подарю. Когда-нибудь потом, когда станешь старый и никому не нужный, подожжешь фителек.
— Нет, спасибо, не надо, — оборвал Михалыча Сашка, — я уж как-нибудь сам.
— Ну, тогда его нужно потушить, а то еще чуть-чуть, и начнем «ловить белочек», а мне, между прочим, может быть, уже лучше там, чем здесь.
В это время тень за спиной Михалыча подняла свою «расплывчатую» руку вверх.
— Короче, «родственник», ты сначала верни батиного коня, как обещал, а потом делай, что хочешь, — сказал Сашка так громко, что даже дрогнул огонек над яблоком.
— Во-от, начинается, — задумчиво протянул Михалыч. — Уже прихватывает — до того, пока оно не горело, ты на меня никогда раньше голос не повышал. Думаю я, что эти монахи какую-нибудь травку в воск подмешивали.
— Какие монахи? — злился Сашка. — Михалыч, ты пока что-нибудь расскажешь — столько крови выпьешь, что год нужно будет восстанавливаться.
— В сорок первом ушел на войну, в пятьдесят четвертом вернулся, — сказал Михалыч после долгой паузы. — Поэтому и в галифе до сих пор, по привычке.
— Так долго воевал?
— Воевал. Потом — Маньчжурия, потом Сахалин, потом сидел пять лет. Тогда сидячих было больше чем стоячих.
— А Боря в каком году родился?
— В сорок девятом, — ответил Михалыч.
— Тогда я ничего не понимаю, — сказал Сашка.
— Все очень просто — на самом деле я вернулся в сорок восьмом, но всего на два месяца. И не перебивай больше. Будешь перебивать — буду пить и молчать.
— Извини.
— А завтра буду болеть и тоже молчать, — не успокаивался Михалыч. — Возможно даже, умру.
— Извини. Больше не буду.
— С войны в эту деревню всего три мужика вернулись, — продолжил Михалыч, почти не заметив извинений. — Ну и я — четвертый. Батя твой тоже два года воевал. Без единой царапинки вернулся, только без двух пальцев на левой руке. В пятьдесят четвертом мы с ним немало водки выпили. Потом они с твоей матерью расписались и уехали на Украину к тетке. И меня позвали — на свою голову. Почему он не видел, что у меня полное затмение? Друг семьи называется. Их друг к другу ревную — башню сносит. Двадцать три года разница, а у меня — затмение. Представляешь?
— Нет, — тихо ответил Сашка.
— Ночью под окна к ним хожу, — продолжил Михалыч. — Как тень папы Гамлета. Как будто никого другого нет вокруг. Может быть, тебе неприятно это слушать?
— За тем и приехал, чтобы слушать.
— Ну, тогда слушай, будет плохо — останови.
— Постараюсь, — сказал Сашка, не поднимая головы.
