Не знаю, что в это время представлял Сашка (по всей вероятности, и дом был не такой, и улица не та, и вместо черемухи в полисаднике — яблоня или вишня), но я представил именно эту деревню. Я помню, как приходит зима именно сюда, помню, как пахнет вечерний декабрь, когда снег поглощает тысячи других запахов и оставляет печным дымам «сумасшедшую» радость подниматься над деревянными домами, опускаться поближе к земле и, не касаясь ее, уплывать куда-нибудь «подальше от реки» и властвовать над всеми другими запахами. А еще я помню, как скрипит декабрьский снег под ногами у того, за кем ты идешь по следу. И если это происходит перед восходом солнца можно услышать, как некоторые звездочки в небе в это время позванивают, как далекие колокольчики…
— Михалыч!!!
Я явно представил, как Михалыч смотрит в небо, потом на крышу дома — и видит Бориса, который сидит на трубе, свесив ноги в дымоход.
— Михалыч, зайди к моей дуре, скажи, что я на трубе замерзаю!!!
— Не понял. У тебя там гнездо, что ли?
— Пока все объясню — околею. Протест у меня. Ушел от нее босиком — довела! Возвращаться стыдно. А она, сволочь, спит, наверное. Зайди, Михалыч.
Пожав плечами, Михалыч сворачивает с дороги и не спеша идет к дому, поглядывая иногда, то на трубу, то на небо, то на светящееся окно.
Некоторое время спустя Михалыч и Оксана сидят за столом, она в ситцевой ночной рубашке, перед ними две голубые чайные чашки с блюдцами. Михалыч играет на баяне полонез Огинского. Оксана, закрыв глаза, улыбается. В это время в комнату врывается Борис.
На этом мои «видения» оборвались, потому что Михалыч вдруг начал делать резкие движения, побежал к двери и стал показывать, как входил Борис:
— Открывается дверь, и появляется Отелло, весь черный (белые кальсоны — тоже черные), и спрашивает: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?».
Борис дернул Михалыча за рукав:
— Михалыч, сядь, я тебя прошу. Во-первых, это очень подло. Во-вторых, никакую Дездемону я не вспоминал, в-третьих, я был не в кальсонах, а в спортивных штанах. А самое главное, ты ведь слово давал — никому про эту трубу не рассказывать.
Михалыч сел, послушно положил руки на колени и, не поднимая головы, сказал:
— Борь, ну никто не виноват, что ты клоун по жизни. А Дездемона — это тебе за галифе сегодня и 22 сантиметра — в прошлом году.
Борис закрыл лицо руками и стал плакать, всхлипывая, как ребенок.
— А если я люблю ее по страшной силе? — спросил он неизвестно кого. — А если из меня прет наружу все, что другие загоняют внутрь? Клоун — потому что вам до этого никогда не дорасти. — Он вдруг вскочил. — Ну, дайте же клоуну маленькое одеяло и кусочек подушки! У клоуна сегодня трагедия. Клоун уже не может больше пить. Клоун хочет спать.
Михалыч поднялся, взял Бориса под руку и молча, повел в соседнюю комнату. Снова звякнул большой крючок, и опять «ужасно» запахло яблоками.
Он быстро вернулся, сел на свое прежнее место и спросил:
— Ну как тебе местные таланты?
— Я, наверное, чего-то не понимаю, — признался Сашка. — Не понимаю, например, где он играет, а где — настоящий.
— А он нигде не играет, — ответил Михалыч. — Он весь по жизни такой.
— Значит, мне их обоих жалко. Оксана, наверное, красивая?
— Угу, — ответил Михалыч, — из-за такой не только на крышу, на мартеновскую трубу полезешь. Когда она в тот вечер вышла ко мне в ночной рубашке на голое тело — у меня такое движение внутри началось, — он перешел на шепот, — сначала вот здесь (показал пальцем на висок), потом вот здесь (постучал по левому карману гимнастерки), а потом ниже.
Когда Михалыч рассказывал про «шевеление», я, видимо, наполовину был еще где-то там, в зиме, и, наверное, из-за этой «половинчатости», когда он касался своего тела, мне казалось, что палец наполовину входит сначала в голову, потом — в сердце. Такое иногда бывает, когда проваливаешься в сон, но частично еще «здесь», а частично уже «там». И, например, картина на стене, которая еще «здесь», вдруг оживает, и «Три богатыря», вырвавшись из деревянных рамок, уже «несутся» к какому-нибудь камню, на котором написано: «У попа была собака…».
Про собаку я, конечно же, придумал только что, а вот три богатыря на самом деле однажды были…
В это время вдруг резко открылась дверь в соседнюю комнату, и на пороге появился Борис. Скорчив непонятную гримасу и вытянув руки вперед (как будто был слепой), он быстро приблизился к Михалычу и стал говорить почти его голосом:
— Молилась ли ты на ночь, Дездемона?
Дальше была «немая» пауза — Борис в полусогнутом положении, с вытянутыми вперед руками замер в двух шагах от Михалыча — тот посмотрел ему в глаза, потом покосился на Сашку, посмотрел в потолок и сказал:
— Белочка.
— Зайчик, — передразнил его Борис и потряс двумя руками, как будто держал два маленьких колокольчика, схватил гитару и снова исчез в «своей» комнате.
Михалыч с Александром переглянулись. Потом Михалыч, как бы спохватившись, разлил по стаканам водку.
— Если такое у вас — обычный день, — сказал Сашка, — то я, наверное, еще очень маленький.
