— В пятьдесят шестом батю твоего забирают на целину. — Михалыч сделал длинную паузу, выпил один глоток водки и, набравшись смелости, продолжил: — И меня понесло, как будто в запой. Долго за ней тенью ходил, пока не объяснился. Помню все — как будто вчера. Вечер, река, сентябрь, костер у реки. — Михалыч грустно улыбнулся. — Я, конечно, в галифе. Представляешь?
— Почти. — Сашка бездумно смотрел на «горящее яблоко». — Почти представляю, — повторил он.
Я тоже «почти представил», только представления мои вначале были какие-то чудненькие — как будто я видел все происходящее с другого берега реки, с очень высокого дерева. Две неподвижные тени у «живого» костра и очень явственно — Гоша-дурачок в большой кепке с поломанным козырьком, бегающий вокруг костра с колесиком на палке.
Потом тени стали оживать и превратились в Михалыча и Полину. А Гоша, как будто заметив эти «перевоплощения», вдруг отбросил в сторону свое колесико и стал приставать к «ожившей тени».
— Дядя, дядя, дайте закурить. Подайте сиротинушке. Я вам песенку спою, я вам сказку расскажу. — Он стал стучать ладонями по груди и коленям, изображая танец и вклиниваясь между костром и Михалычем.
— Да отстань ты — дядю нашел! Я тебя лет на десять, а может, на двадцать младше. Черт знает, откуда ты взялся — сорок лет в одной кепке. — Михалыч сделал несколько шагов назад.
— Если папиросочку не дашь — гореть тебе на этом костре, — пропел Гоша, сморщив нос и склонив голову набок.
— Да пошел ты в жопу, колдунчик-щебетунчик! — «пропел» в ответ Михалыч очень тихо, чтобы не услышала Полина, достал из кармана пачку папирос, поднял руку вверх и сделал еще несколько шагов от костра.
Гоша на мгновение замер, а потом стал делать какие-то движения, как будто он был цветочек, который вдруг стал увядать, — все его движения в сторону земли были вычурно медленными, как будто время и движения стали двигаться в обратную сторону.
— Если папиросочку не дашь — гореть тебе синим пламенем, — повторил Гоша.
— Сбегал бы куда-нибудь, принес бы нам что-нибудь перекусить, ну хотя бы яблок — я бы тебе целую пачку отдал. — Михалыч чуть опустил руку, дразня собеседника.
Гоша несколько раз имитировал прыжок, но не сходил с места. Неизвестно, чем бы закончились эти «дразнилки», если бы не подошла Полина и не забрала папиросы.
Она отдала папиросы Гоше и снова вернулась на свое место. Схватив двумя руками пачку, он развернулся к костру, как подкошенный упал на живот, достал папироску, подполз к огню, прикурил от головешки и перевернулся на спину. Затянулся, посмотрел в небо, закинул ногу за ногу и, может быть, о чем-то подумал. Потом вдруг вскочил — и «уехал» на своей палке с колесом.
Я не могу вспомнить, что я «видел» дальше. Я только помню, как очень взрослый мужичок-дурачок «ехал» по берегу реки на палке с колесом.
А потом я «видел» кирпичный, недостроенный дом с большими оконными проемами, внутри которого все еще «жила» старенькая хата с соломенной крышей. А к этому дому, или к этой хате (даже не знаю, как правильно сказать), возвращались Он и Она. Он вел коня, на котором сидела Полина, свесив две ноги на одну сторону, а конь был черный, с белыми «яблоками» на боках.
Михалыч помог Полине опуститься на землю. Стреножил коня и отпустил. И они вошли сначала в дом, потом — в хату…
На этом мои «видения» прервались, потому что Михалыч сделал такую длинную паузу, что я не выдержал и «вернулся» — увидел уже старого Михалыча и вдохнул запах расплавленного воска.
— Мне почему-то кажется, что тогда в комнате был туман, — сказал Михалыч. — Я ее обманул. Я соврал, сказал, что у меня нет света, и зажег свечи. — Он снова надолго замолчал, а я снова «вернулся» в старенькую хату с низкими потолками — на столе три горящие свечи. В комнате Михалыч и «две» Полины — одна стояла у стола, а вторая медленно шла к кровати.
В то время, когда ее платье падало на пол, раздался ужасный стук в дверь. Михалыч вздрогнул, но через секунду развернулся через левое плечо и пошел открывать.
Когда он вернулся, одной Полины уже не было, а вторая неподвижно стояла у кровати, прижав руки к груди.
Высыпав на стол яблоки, принесенные в подоле гимнастерки, Михалыч приблизился к Полине и очень тихо сказал:
— Гоша яблоки принес.
Она молчала.
— Гоша яблоки принес, — повторил он.
— Яблоки? — удивилась Полина, как будто только что вернулась неизвестно откуда. Она медленно обошла Михалыча, подошла к столу, взяла в руки по яблоку, поднесла к лицу и снова замерла.
В это время еле слышно звякнули два ордена на гимнастерке, брошенной на табурет.
— Иди ко мне, — позвал ее Михалыч. — Ну, иди же.
Прижав два яблока к груди, она возвращается к кровати, не дойдя полшага, останавливается и протягивает руки с яблоками вперед — мол, «угадай, в какой» — и снова прижимает яблоки к груди.
Он садится, смотрит на нее и прикасается к левой руке: «В этой».
Она отдает ему яблоко. Ничего не понимая, он берет его и пытается укусить.
— Черт! — Михалыч недоуменно смотрит на Полину. — Оно же восковое.
Полина закрыла лицо руками и оставшимся яблоком — и было непонятно, заплакала она или засмеялась.
