— Я за тобой туда не потащусь. — Анна спустила с саней занемевшие ноги. На всякий случай запихала свои вещи под гороховину и пошла к длинному фасаду корчмы. Тут жил известный в Пушканах колесный мастер, и пушкановские путники обычно заходили к нему обогреться. Наверное, и Казимир ввалится потом на половину мастера, хотя бы поесть. Не из тех он, кто в питейном заведении тратиться станет.
Однако Казимир вышел оттуда уже через час с лишним вместе с седоками обоих богатых саней — четырьмя господами в шубах, один из них был в шубе с зеленоватым верхом и ушанке с кокардой. Чужих сопровождали румяные, одетые по-городскому кучера. Казимир был пьян, голые руки и уши шапки так и мелькали в воздухе, но не настолько, чтобы не помнить себя. Не успели еще кучера в шубах увидеть, чьим клевером лакомилась вороная клячонка, как Казимир проворно вытолкал дровни на санную колею, вмиг оправил упряжь и, не спросив, хорошо ли села Анна, умчался прочь.
— Знатные господа, ох какие знатные. — Проехав небольшое расстояние, он опять любезно заговорил с Анной. — Какие господа, какие важные и ласковые господа! Так ведь один из них приходится братом моему барину-полковнику в Пузе. — Он обдал девушку кислым винным перегаром. — Узнал меня. Белым офицером был, штабником. Шибко образованный. Знает, чего я стою. Я его брата не раз из беды выручал. Шкалик поставил, велел колбасы принести. А те двое в черных шубах — из самого правительства. Вот уже какой день ездят по бывшим панским имениям, по приграничным местечкам и станциям. Сейчас прямо в Гротены путь держат. Жаль, что не довелось подольше вместе посидеть, — сокрушенно покачал головой Казимир. — Этим, в шубах, и тому американскому господину недосуг. А может, еще посчастливится свидеться в другой раз… Уж я тогда не оплошаю…
Проехав с километр, Казимир отложил кнут и засунул руку за пазуху:
— У меня для тебя подарок. Барин конфеткой угостил. В серебряной обертке, со сладкой водочкой внутри. — И на широкой, не очень чистой ладони протянул девушке блестящую палочку толщиной с палец. — Бери, барышня, смело, я одну попробовал.
— Себе оставь! — брезгливо отстранилась Анна, — Самому больше сгодится.
— Нет так нет… — Казимир сжал конфету в кулаке. — Все сердишься. Святой Донат мне свидетель: у меня по отношению к тебе ни капельки зла. Только думал, что надо бы мне с Упениеками поближе сдружиться, вот и все. Считал: пособишь кому, так и тебе пособят. Каждый из нас о будущем думать должен. Вот хоть теперь, когда на хутора выселять будут, всякое стрястись может. Скажем, не захочет барышня в деревне жить, Петерис останется в Риге и старый Гаспар землю продавать вздумает. А та почти рядом с нашей. В Пушканах, видишь, порешили, что на старом месте только Вуцин, Гайгалниек да я, Сперкай, останутся.
— Так твой брат Юрис получит надел где-то на отшибе?
— Чего Юрис… — Казимир приосанился, вытянулся как свеча. — Юрису в Пушканах почти ничего не принадлежит. Там все мое. Он у меня деньги на хозяйство брал, и налоги я платил. У меня документ есть. Пускай Юрис работает, пока мы с Ядвигой на заработки ходим, а потом мы с ней в Пушканах такой фольварк отгрохаем, все курземские богатеи облизываться будут. У жены сводный брат в латгальских христианских адвокатах, уже давно подбивает меня сделать все на манер балтийцев: справный хутор, батраков побольше… И так жить, чтоб душа радовалась.
«Смотри, негодяй какой! — Анна стиснула зубы. — Посмотри только, что задумал! Ну погоди у меня…» — Аня молчать не станет, хотя бы откроет глаза отцу да соседям.
А распалившийся Казимир продолжал рассуждать:
— Единство деревни, как болтают, какой от этого прок? Может, во времена дедов, когда кругом одни трясины были и черт-те что еще, вынуждены были друг за друга держаться. А теперь за что? За хутор, капитал, за важных родичей в уезде и выше, вон за что держись!
Подул ветер, и вместе с ним пала ночь. Казимир еще немного повосхищался домом, который построит там, где сейчас деревня Пушканы, но ветер швырял в лицо снег, и пришлось замолчать.
