Анну разбудил глухой стук упавшей крышки сундука, даже изголовье кровати вздрогнуло. Она увидела ковылявшую мимо печи мать со сложенным льняным полотенцем на руке — гостям, сыну и дочери. Пускай и свои, но гости все же, а в доме Гаспара строго соблюдались старые обычаи: полотенце гостям всегда полагалось новое, из хранившихся в ларе или сундуке. Из-за печи, где находились плита и посуда, доносился плеск воды. Должно быть, брат мылся, и отец, видно, помогал ему. Сквозь плеск воды и грохот посуды слышалось сиплое «ну-ну» Гаспара. В комнате было приятно тепло. Мать, наверное, встала пораньше остальных и затопила печь. Даже здесь, в постели, чувствовался жар, хотя в праздники печь в Пушканах топили после завтрака. Заложив руки за голову, Анна опустилась на туго набитую подушку и старалась уловить истинный смысл отдельных слов, которыми обменивались невидимые ей отец, Петерис и мать. Наверно, опять заладили о том же, что вчера вечером? Сын, мол, перенял нравы безбожных балтийцев, не помнит родителей, которым, по божьему и людскому закону, обязан отдавать все, что добыл. В христианской семье только отец вправе распоряжаться общим достатком, выделять каждому, по своему усмотрению, его долю. Из-за этого вчера разгорелся жаркий спор. Но помешали соседи, зашедшие отведать праздничного пива. Может, только поначалу, но Анне кажется, что за несколько месяцев, которые ее здесь не было, многое изменилось. Деревня Пушканы, правда, еще находится на старом месте, и в домах ее живут те же люди. Сразу за изгородью двор Тонслава, за ним — Антона Гайгалниека, на берегу болота — хибара Русинихи. Как и раньше, появление гостя или чужого — событие для всех Пушканов. Анну тоже встречали почти всей деревней. Помогли донести поклажу, проводили в дом; не переставая, без конца расспрашивали. И все же она почувствовала, что Пушканы уже не те. Соседи стали недоверчивыми, в каждом слове ищут подвох и уж очень сплетничают. После приезда Анна за несколько часов наслушалась в отцовском доме немало неприязненного как со стороны одного соседа к другому, так и среди родственников. Даже сосед Упениеков, солидный Тонслав, все норовил подковырнуть. В самом деле странно, как тут все повернулось. Еще весной, когда она слонялась вдоль берега болота, когда воевала со сватавшимся к ней Антоном, казалось, что зло не в самих пушкановцах, а от балтийцев, от их законов и произвола. И когда люди добивались земли, и когда шпики охотились за Викентием.
Вспомнив Викентия, Анна вмиг скинула одеяло и соскочила на потрескавшиеся, шероховатые выскобленные половицы.
Ну и дурная же она — полдня провалялась, забыла, что ей надо делать! Викентий наказал строго соблюдать конспирацию. А что, если войдет кто и начнет в ее вещах рыться? Еще вчера, только она приехала, ребята хотели посмотреть ее учебники. А стоит кому-нибудь заглянуть за обертку латинской грамматики! Могут спросить, почему так разбухла обложка…
Как Анна ни спешила, пока оделась, пока сбегала к печи, на которую мать по привычке повесила сушить ее чулки, за печью уже кончили прибираться и, скрипя половицами, вошли в комнату. Впереди Петерис, засунув большие пальцы в карманы штанов, сзади, пошаркивая и уставясь исподлобья в сыновью спину, — отец. Подошли к столу под изображениями святых, убранных высохшими осенними цветами, оглянулись на плиту, у которой хлопотала мать, и, как по уговору, уселись каждый на свое место — Петерис, развязно привалясь к стене, выставив вперед сапоги в сверкающих галошах, отец, как и полагается под взором богородицы, спрятав свою веревочную обувку под скамью. Какое-то время оба молча смотрели, как Анна складывает на подоконнике между горшками с миртами тетради и остальные школьные принадлежности. Но когда та взяла завернутую в коричневую бумагу книгу и направилась к двери, Гаспар, заскрипев чеботами, вытащил из-под скамьи ноги и подозвал ее.
— Казимир Сперкай в дороге о разделе и наследстве говорил?
— Говорил, а как же.
— И что?
— Так он мне и скажет правду! Уверял, что Петерису надо его долю выплатить. Денег под вексель сулил.
— Под вексель? Стало быть, у него деньги водятся?
— Он-то деньги найдет, тут и удивляться нечего! — засмеялся Петерис. — Ради денег самому черту душу продать готов. Брат депутата Варны ему в подметки не годится!
— Коли у него деньги, — отец всем телом подался вперед, — так, может, и впрямь с векселем попробовать. Все же не балтиец, из своих, деревенских.
— Ему сам черт не брат, — язвительно бросил Петерис.
— А чего тебе это, отец, так вдруг деньги понадобились? — не поняла Анна. — Петерис, что, и в самом деле в городе жениться вздумал?
— И ты языком трепать пошла? — рассердился брат. — Тоже мне сваха выискалась!
— Ну будет вам! — одернул отец и тут же объяснил: — До Сретения господня пушкановцы должны выложить землемерам сто шестнадцать тысяч.
— Как? — чуть не вскрикнула Анна от удивления. — Сто шестнадцать тысяч землемерам?
