— О звездах, да? — засмеялась Айна, взглянув на мерцающее небо.
— А почему бы и нет? Но лучше — об одной звезде. Выберите одну, что повыше и поярче, не какое-нибудь ложное светило, и внимательно следите за ней! Может, вы уже выбрали?
— Пока что нет…
— Серьезному человеку без путеводной звезды не обойтись, — сказал брат Шпиллер, взяв Айну за руку. Наверно, потому, что дорога пошла круто вниз.
За Анной никто не приехал, и в праздничную пятницу она собралась в дальний путь одна. На железнодорожный билет денег хватило бы лишь до станции Ерсики, а Пушканы еще в целых восемнадцати верстах оттуда. Расстояние немалое, да с поклажей за плечами.
По расписанию поезд в Ерсику прибывает ночью, около двенадцати. Отправив его, дежурный запирает помещение для ожидания до утра, так что идти придется ночью. Приятного, конечно, мало: темень, да еще в Большом бору как будто пошаливают. Об этом говорят повсюду, пишут в газетах. Еще под Рождество «Латгальское слово» упрекнуло государственного управляющего по делам Латгале Берзиня за то, что он не очистил от грабителей окрестностей Ерсики. Но не исключено, что крики о головорезах в Большом бору возникают из-за раздоров между отцами латгальской церкви и балтийской знатью. Сейчас разногласия эти приняли весьма острый характер, однако забывать о грабителях тоже нельзя. Но задерживаться в Гротенах Анна не могла. Съестные припасы кончились, школа в каникулы на общежитие дров не дает. К тому же у Анны в Пушканах первое самостоятельное комсомольское поручение: доставить в деревню посылку Викентия.
Анна укладывала вещи, которые хотела взять с собой. Неожиданно к ней в общежитие заявился чужой дядька в лохматом треухе и нагольной шубе, подпоясанной красным жениховским кушаком с пышными кистями. Когда он ступал, кисти бились о колени, напоминая расшитые табачные кисеты.
— Добрый день, барышня! — поздоровался он. — Заждалась?
Хоть выговор был у него пушкановский, Анна все же уловила чужой оттенок. Будто человек этот долго прожил в Видземе или в других балтийских округах.
— Не ждала. — Девушка вгляделась в незнакомца. Широкое крестьянское лицо гладко выбрито, усы аккуратно подстрижены, глаза бойкие, прячущиеся под густыми бровями.
— Неправду говоришь. Позавчера, когда я из деревни выезжал, Гаспар сказал мне, что дочка в Гротенах ждет не дождется, чтоб за ней приехали. И родители дочку домой ждут. А ты не ждала? Что верно, то верно, припозднился я малость, так из-за этого уж и не ждать? Может, и впрямь забыла меня? Казимира Сперкая не помнишь? Ай-яй-яй! Прошлый год мы с твоим братцем Петерисом вместе на заработки ходили. Он в деревню вернулся, а я до Вентспилса подался. Ну, так вспомнила? А то уж подумал, загордилась ты.
— Не загордилась… — Странно, ее повезет Казимир. Чего его в Пушканы занесло? Когда отец в последний раз ей хлеба привозил, то радовался, что у соседа Сперкая никакого дележа с братом не будет. Казимир пристроился под Вентспилсом на скипидарном заводе. Богатую жену взял, в господа метит. Раньше Гаспар с Казимиром не водился, а теперь посылает его за дочкой. Не стряслось ли чего в Пушканах?
— Здоровы, все здоровы, — поспешил Сперкай успокоить девушку. — Ждут любезную дочку с гостинцами. Ну, пора нам! Без малого тридцать верст, а день вон какой коротенький, за пазуху запихнуть можно.
Сняв красный кушак, он распахнул шубу, под которой оказался обмотанный вокруг пояса клетчатый платок. Подавая Анне платок, пояснил:
— Платок твоей матери. Для тебя. Однако и я погрелся, чтоб и мне за то, что повезу тебя, своя польза была.
Одевшись как можно теплее, Анна забралась в сани Сперкая, в обычные латгальские дровни без кузова, со спускающимися по бокам наискосок над полозьями жердями и веревочной оплеткой между ними. В санях лежали охапка гороховины, слежавшийся мешочек с сеном и дощатый ящик с решетчатой крышкой, в каких пушкановцы возят на рынок птиц и поросят. В оглоблях с ноги на ногу переминалась вороная лошаденка, которую Юрис Сперкай, как кончилась война, совсем паршивую, купил на прейльском рынке. От парши Сперкай лошадь вылечил, но от немощи не сумел, лошаденка осталась такой же тощей, как хозяин и его хозяйство.
Немного вихляя на гладком, обледенелом санном пути, дровни скользили прочь от гротеновских домишек, от гонимых ветром клубов дыма все дальше и дальше в заснеженные поля, где в пасмурный день серели заиндевелые березы, ольхи, придорожные ивы, кусты со скрывавшимся под инеем лишайником на их ветках. Кругом, казалось, все застыло, замерло, только почти у самого горизонта вздымались белые дымы. Казалось, где-то вдали в селе топят печи.
— Не холодно? — недолго помолчав, спросил Казис. — Ручки-ножки у барышни ведь нежные. Хоть сама из деревенских… Гаспар, правда, хвастает, что его дочь никогда важной барышней не заделается.
— Не заделается, — подтвердила Анна. — Не на белоручку учусь.
