— А ты сколько думала? — насмешливо взглянул отец на дочку. — Тысячу или две, что ли? Мы еще дешево отделались, а сколько старовцам платить? Сто пятьдесят тысяч. А бруверовцам? Сто семьдесят. Зато им пообещали быстрей бумаги на руки выдать. Нам, к счастью, дешевле обошлось, зато потом лиха хватим. Перейдешь на этот болотный луг или затон, одну дернину поднять в копеечку влетит.
— Так и незачем на эти хутора селиться! — вспылила она.
— Вот только тебя еще не спросили, деточка! Спасибо тебе на добром совете. — Петерис шумно встал, подошел к полузамерзшему окну и согнулся, словно хотел кого-то боднуть, уставясь через незамерзший край окна на улицу.
— Что поделаешь, — вздохнул Гаспар. — Такое время, такие законы. Против закона не пойдешь! Учишься в школе, уму-разуму набираешься. Скажи, разве можно против закона пойти?
— Против закона уж никак нельзя. — Мать подошла к столу с караваем хлеба и ложками. — И ксендз учит — властям повиноваться надо. И еще он говорит: все мы богато жить хотим, а богато только на хуторах жить можно, как в Видземе и Курземе…
— Неправда это, — хотела возразить Анна.
— В газетах недавно было, что сопротивляться разделу на хутора — большевики придумали, — бросил Петерис. — Деревня — это коммуна, а в коммуне человеку в люди не выбиться. — И, увидев что-то на улице, дыхнул на стекло. — Спрукст поехал на санях с бубенцами. С ксендзом, должно быть. Заболел кто в деревне?
— Старая Спрукстиха. Вот уже вторую неделю по нужде не выходит. Уже кончается, видать. — Гаспариха тоже поспешила к окну. — Сбегать надо, помолиться за упокой ее души.
Разговора о разделе на хутора так и не закончили. Анна охотно продолжила бы его, но, видно, отец к этому не был расположен. Должно быть, еще все до конца не продумал и помалкивал. Гаспар был по натуре истинным крестьянином, осторожным и осмотрительным. Чтобы расшевелить его, надо было гораздо больше знать о том, что творится сейчас в деревне, чем знала она.
Стукнула наружная дверь, ручку, видно, дернула непривычная рука, и порог переступил Антон Гайгалниек во всем своем айзсаргском великолепии. В высокой шапке с кокардой, мшисто-зеленом френче с сияющими, казалось, только что начищенными мелом дубовыми листьями в петлицах. Только без оружия. Несмотря на внушительный вид, пушкановский бахвал казался не столь надменным, как раньше. Может быть, потому, что форменная шапка закрывала обычно напомаженные разными снадобьями волосы, а от холода женишок как-то скорчился.
— Мир вашему дому! — встав по стойке смирно, Антон лихо козырнул. Подал руку отцу, Петерису, повернулся к Анне и снова козырнул.
— Здравия желаю, барышня! На праздники приехали? — Но руки не подал. Матери тоже. — Я по делу. — Разделить с хозяевами завтрак Антон отказался. — Факт! К мамаше Тонслав ксендз приехал, соборовать ее. Он, Гаспар, с тобой поговорить хочет. Велел зайти.
— Чего это ксендзу вдруг так приспичило. — Гаспар нехотя вылез из-за стола.
Жена хлопотала у плиты, по комнате лился соблазнительный запах теплой похлебки.
Пора завтракать, но раз ксендз зовет, мешкать не следует. И, как был — в пиджаке, в чеботах, с непокрытой головой — Упениек вышел за дверь, не прикрыв ее за собой. Пускай этот ружейный придаток поспешает за ним.
— И я сбегаю. — Мать торопливо налила в две глиняные миски мясной похлебки, закинула на печь фартук и, повязав на голове косынку, заковыляла во двор.
Дождавшись наконец той минуты, когда она могла выскочить из дома, Анна схватила книгу, завернутую в коричневую бумагу, и тоже поспешила вон. В пуню, под навес, где тайников хоть отбавляй.
Возвращаясь, она на самом крыльце наткнулась на Казимира Сперкая. Он стоял перед ней на каменном пороге, приосанившись, как помещик, и щурился на кроваво-багровое солнце.
— Барышня даже в сарайчик без книги не ходит, — заискивающе сказал он, когда она подошла. — Хочет во что бы то ни стало поумнеть.
— Чего стоите, заходите в дом, — холодно сказала она на «вы». — Правда, там один Петерис сейчас. — А про себя подумала: «Ишь какой, повсюду нос сует».
— А мне Петерис как раз и нужен. — Сперкай не спускал глаз с Анниной книги. Бумаги с одной стороны не хватило на весь формат книги, и вентспилсского надсмотрщика это почему-то занимало. — Нам с Петерисом надо еще об одном дельце потолковать.
Петерис уже позавтракал и как раз доставал из кармана курево. Завидев Сперкая, он поморщился как от зубной боли и перешел в другой конец комнаты, чтобы не сажать непрошеного гостя на почетное место.
Разговор начали, как обычно, о погоде, о видах на зимнюю дорогу, о последних событиях у соседей. И почему дым от папирос «Тип-Топ» приятней дыма от «Тик-Так», и почему у «Риги» такой длинный и тонкий мундштук. И уже после всего этого Сперкай коснулся причины своего прихода.
— Будешь свою долю наследства брать?
— А на что она мне? — ответил вопросом Петерис.
— В городе лучше заживешь.
— Я в городе жить не собираюсь. Подзаработаю сколько-нибудь и в деревню вернусь. Буду жить, как все. Жену здесь возьму.
— Здесь жену? Кого же? — Голос Сперкая, казалось, вдруг осип.
