Анна решила прогуляться сверху — с Дабранов. Но до самой окраины деревни — до распятия, где на козырьке и столбах развевались на ветру повешенные осенью гирлянды цветов и мяты, успевшие уже расплестись, она не дошла. Полная разруха. Проезжая дорога в начале деревни завалена неокоренными бревнами с розовато-белыми потертостями на тонких концах — в Пушканах посейчас возят деревья без маленьких салазок, привязывая комель к большим саням. Наваленные на оградку Дабранов зеленые стволы надломили ее: бревна закатились в огородец, опрокинули и раздробили заборные колья, точно конопляные стебли. Непривычная картина на прибранной обычно улице Пушканов. От удивления Анна остановилась. Постояла, прошлась назад и вдруг увидела то, чего, приехав вечером, в темноте, и недавно, когда в сарайчик бегала, не заметила: груды срубленных недавно бревен громоздились и против дворов Гайгалниека и Сперкая. Несколько домов и пристроек облупились, у одного с углов содраны доски, у другого — часть навеса, заборы обвалились. Даже те, что против соседних огородов. Казалось, через Пушканы прошла толпа буянов, размахивавших направо и налево слегами.
Первые приметы раздела деревни…
Пропало желание ходить по деревне, смотреть на калитки, заглядывать в окна с цветами на подоконниках, как она охотно делала это в детстве. Сегодня проведать мать Викентия нельзя. Так что же? Может, зайти к Тонславам, к Монике? Почему бы и нет? Моника несчастна, когда-то они были подружками. К тому же Петерис как-то загадочно говорил о ней.
Моника была в комнате одна. Сидела за прялкой и сучила нить из ворсистой шерсти. Когда Анна вошла, девушка резко остановила прялку, кинула пряжу на шпулечный колпак и бросилась навстречу. Печальные глаза расширились и заблестели, точно сливы с росистым налетом. Видно, она истомилась в деревенском одиночестве и обрадовалась человеку из другой, чужой жизни.
— Аня! — Ее сильные руки мгновенно, точно клещи, стиснули плечи гостьи, и она прильнула к Анне курчавой головой с густыми, уложенными венком косами, пахнувшими гарью и сладковатым маслом. — Пришла! Ой как хорошо! Вчера вечером и сегодня утром прямо извелась я, гадая, придешь или не придешь… Думала, ведь мы раньше дружили, тайны друг другу открывали, а сейчас? А теперь барышня… А чего тут только не было, чего только не изменилось за одну прошлую осень. О, если бы ты, Аня, знала… — Она усадила гостью на высоко взбитую девичью постель, накрытую одеялом в красно-зеленую полосу, с парадным кружевным полотенцем в изголовье. — Как ты уехала, как Петерис убежал, наши деревенские стали обо мне, о моем несчастье языками трепать. Собственные родители порешить хотели. Хорошо, Юрис Сперкай подвернулся. Выхватил из рук старика вилы, я уже без памяти была. И остальные девчата тоже отвернулись от меня… Захожу я к Езупате, а те ко мне спиной. Потому, когда ты не пришла, меня дурные мысли опять донимать стали: может, и Аня отвернулась от меня, как другие?
— Да что ты! — возразила Анна. — Разве я такая?
— И нечему удивляться! Чего только не бывает! Не обижайся, но, право, я так решила. Старики рассердились, что оступилась я. Петерис ушел, показал, кто я такая. Но как грамотку прислал мне, так малость отошла…
— Петерис написал тебе?
— Написал… — И грустно добавила: — Лишь один раз. Что и думать, не знаю.
Ей так тяжко, что словами не передать. Все равно соседки в нее пальцами тычут. Ишь, грешница! А над кем из девчат на заработках не посмеялись? Словно они хотели этого? Ведь в волчьем логове от волчьих зубов не уйти. А душу излить тоже некому. Разве что Юрису Сперкаю. Так мужик он, да и своих забот у него по горло.
— Из-за брата?
— Из-за головореза этого! — Моника стиснула зубы. — Ну и подлюга. Кто бы подумал? Сказал, поможет Юрису с долгами разделаться. Велел прислать извещение — уплатит налог. Уплатил он, как же! А теперь, когда на хутор перебираться задумал, Юриса из дому гонит. Дом ему, Казимиру, принадлежит. У него деньги — его воля! А как он нажил их… Никому в деревне такого богатства не видать.
— Обманывал рабочих, кровь их пил. — И Анна пересказала признания Сперкая в дороге.
— Знаешь, ты и впрямь поумнела! — Моника почтительно взглянула на подругу. — Мне бы такое и в голову не пришло. На той неделе какой-то шут гороховый из Даугавпилса в белом шейном платке о каких-то там сверхприбылях капиталистов толковал. От нее-то, говорит, кровопийцы и богатеют. Так умно говорил и так горячо третий список расхваливал, только ничего не поняла я.
— Где это было? — насторожилась Анна.
