Например, отношения поляков и латышей. Рядом, на границе, и в Гротенах жило довольно много поляков. Пан капеллан — поляк, дворник — поляк. Вонзович — полька, среди одноклассников есть и отпрыски польских шляхтичей. Они все кичатся великим польским государством, до которого чуть ли не рукой подать, хвастают своим прошлым. Кто вы, латыши, мол, такие? Откуда? Где слава ваших предков, ваша история? На что вы, мужики, способны? Даже вести себя как следует в обществе не умеете. Даже вожди ваши подражают нам. Учатся у нас, потому что у нас старая, славная культура. Уже не говоря о полоумной Вонзович, даже коробейница Стефанида обзовет тебя латышским лапотником, хотя сама пробавляется черным хлебом с искусственным американским салом и водой. Ходит в юбке, перешитой из платья, которое ее бабушка носила еще в молодости. Польская чванливость порою может вывести человека из себя, лишить самообладания. В кружке хорошо объяснили: «Общество состоит из классов. В каждом народе — два враждебных друг другу класса: трудящиеся и их угнетатели, у которых не может быть никаких общих братских интересов. Все народы раздираемы классовыми противоречиями. И классовая вражда исчезнет лишь после того, как будет уничтожен класс угнетателей». В кружке все казалось правильным. Что все на самом деле именно так. А как же быть с поляками? Стоит полякам начать хвастать, как Анне уже не сдержаться, чтобы не дать отпора. И тогда и Бронислав Райбуц, и аристократ Зустрынь становятся Анниными союзниками. Барчуки поддерживают ее, и Анна — их. Но потом, когда Плакхин или Федоров упрекают ее, сама удивляется — как же я могла кричать: «Все поляки одним миром мазаны! Пускай убираются из Латвии! Нечего им делать тут!» Гирш прав: презирать поляков — это то же, что поносить евреев или большевиков. И все же в спорах Анна Упениек оставалась сама собой. Яростно защищалась и нападала. Скажите — как же это возможно?
И потом — любовь… Есть и она, от нее никуда не денешься. Молодой человек хочет любить, мечтает влюбиться. Анну не раз донимала щемящая тоска. Она с удовольствием слушает, как учительница Несауле читает из «Цветов ветра» Яунсудрабиня рассказ о любви Расмы, ей нравится размышлять о Геннадии и Зое из романа Евгения Чирикова «Юность», шептаться с Аполлонией, Геркане, Спарок. О любви они могут проговорить хоть ночь напролет. Тогда их словно окружают герои прочитанных книг или слышанных легенд. Влюбленная в Тристана Изольда, Анна Каренина и хозяйская дочь из «Лета молодого батрака» Акуратера. Или же дочь краславского графа Платера, которая ушла из жизни лишь потому, что дала слово бедному офицеру Карницкому, а отец ей запретил встречаться с ним. Часто становится так чудно на душе, что она ни с того ни с сего начинает скандировать прочитанные или услышанные где-то слова: «Без любви нет жизни. Жизнь — это любовь. Глубокая, безумная…»
А стоит ей заикнуться о любви в разговорах с Плакхиным, как парень ее сразу словно ледяной водой окатит: «Предрассудки. Бред помещичьих белоручек и буржуйских барышень. Пролетарию любовная романтика ни к чему. Смотри, как бы ты не попалась в силки аристократов! Домечтаешься до потери классового сознания. Немало хороших людей из-за эксплуататорской романтики погибло. Погибло для своего класса. Идея требует отказа от любовной романтики. Так делают все настоящие борцы. Об этом пишут в книгах. Для революционера романтика может быть даже опаснее шовинизма».
Даже опаснее? А романтические увлечения — они лишь для бездельниц, для кисейных барышень? Так убеди себя, что любовь — вредный предрассудок.
Анна Упениек, казалось, не в состоянии была справиться с простым как будто вопросом. К кому обратиться, с кем поделиться сомнениями? Надо бы повидать руководителя городского молодежного кружка, их умного и доброго Салениека. Анна убедилась в этом на занятиях. И Плакхин хвалит парня: «Самый умный учитель в городе. Даже моего отца переспорил. А мой отец, поверь мне, всех философов превзошел. В студенческие годы лучшим пропагандистом был, теперь он теоретиком в местном «Бунде». А наш Салениек всякий раз моего отца к стене припирал».
Когда она наконец решила, что, вопреки всему, вырвется из плена Тилтини, и сказала об этом Гиршу, мальчик только развел руками.
— Ничего не выйдет. Его в Гротенах больше нет.
— Как — нет?
— Разве ты не слыхала? Салениека на прошлой неделе арестовали. Он в тюрьме. Отец меня чуть под домашний арест не посадил за то, что я вожусь с такими, как он.
А что теперь делать Анне? Как быть без совета?
На перемене к Анне неожиданно подошла София Шпиллер из второго класса.
— Добрый день, Упениек! — подхватила она Анну под руку. — Пройдемся, а?
Они пошли в другой конец коридора не спеша, уступая дорогу более торопливым. И когда за их спиной уже не было никакой толчеи, София тихонько произнесла тонко журчащим, неожиданным при ее уже сложившейся фигуре голосом:
— Сразу же после звонка зайди к привратнику! Там тебя будут ждать. Лучше сбегай без пальто, так тебя у дверей не заподозрят ни в чем.
— Меня ждут? — удивилась Анна. — Кто же?
