Скорее всего, тебе текст письма будет неприятен, когда ты поймешь, в чём заключается суть моего послания, во что я желаю тебя посвятить, но не обессудь, мой друг. Пойми и ты меня, врать тяжело, а на мне тяжкий груз лжи висит уже давно и тянет меня вглубь вод океана Атлантик. Я не могу сопротивляться и все же… пытаюсь.
Я ничего не могу поделать с тем, что влюблён в тебя. Это сильнее меня. Это как удавка на шее – она затягивает с каждой секундой всё сильнее и сильнее, гораздо хуже, чем когда из-под ног выбивают табурет и отправляют в свободное парение. В этом случае мучаешься какую-то тысячную долю секунды. И я уже вставал один раз так на стул под люстру, но люстра рухнула следом за мной. Ты, вероятно, помнишь. Тебе я сказал, что соседи затеяли ремонт и, войдя в азарт, не заметили, как просверлили в моём потолке дыру… Глупо прозвучало, но ты поверил. Я помню твой тревожный взгляд, разглядывающий полосу на моей шее, но ты не стал укорять или ругать. Но стал относиться ко мне бережнее, даже не предполагая, что пригрел у себя на груди змею. Что я чувствовал себя самым гнусным человеком на Земле, который втайне рад твоему присутствию, хотя сам безумно хочет раздеть тебя, снимая одежду постепенно, одну за другой, любуясь твоим телом, целуя везде под сонное горение свеч и медленные мотивы фортепиано, и звуки саксофона, перемежающиеся с бьющими по стеклу каплями осеннего ливня…»
Я не успела прочесть дальше, впечатлившись и половиной письма, как передо мной возник Леша и буквально вырвал его из рук. А затем начал методично уничтожать, разрывая на куски и поджигая прямо на столике у зеркала, отодвинув в сторону пачку сигарет, нервно щелкая зажигалкой.
И все же я успела уцепить краешком взгляда: «Егору от Лёши».
Сказать, что я была в шоке, значит не сказать ни-че-го. Я была раздавлена гигантским прессом для заготовки деталей… Я была утоплена в самом соленом море… Я была выпущена в открытый Космос, и меня там разорвало на части… Я была обращена в пепел от выпущенной в меня драконом струи кипящего пламени…
Я не жила…
Я стояла, открыв рот с укором в глазах, и ждала объяснений. И мне было глубоко по боку, что я сама сейчас влезла на частную территорию чужой личной жизни и топчу всё, что взращено на ней с любовью, пусть неумелой, немного жестокой, неприятной, непринятой, несколько отвратной, безутешной, полной разочарования и наивной надежды… И делаю это с ожесточением, достойным Черного Властелина, стремящегося завоевать мир и очернить чистые сердца людей, пылающие светлым чувством…
Алексей поднял на меня глаза. В его глазах плескался целый океан невысказанных и невыплаканных слез, а мне… стало его жаль.
Мы молча таранили друг друга взглядами. Я ненавидела его, но себя еще больше. Кляла, что прочла письмо. Яростно сжимала кулаки и вновь разжимала, зная, что никогда не ударю человека. Набирала в грудь воздуха, чтобы оглушить его гневной тирадой, и с шумом выдыхала. Задерживала дыхание, но не могла держаться долго и снова вдыхала.
– Ты знаешь, – сказал он.
Ни спросил, ни даже не сделал вид, что это вопрос. Простое утверждение. Ну да, по моему лицу всё и так понятно.
Но я же еще минуту назад твёрдо знала, что люблю его, а он меня… Как же так?
– Знаю, – все же ответила я, но с большим трудом. Язык меня не слушал.
– Ты не должна была прочесть.
Я кивнула, подтверждая. Можно подумать, я хотела этого.
– Не должна.
– Ну, зачем? – он вскрикнул, сцепил руки на затылке и принялся раскачиваться из стороны в сторону.
Поза человека, которому некуда деваться, который не знает выхода из сложившейся ситуации и просто стоит в тупике.
– Значит, это правда? – все же спросила я.
Да, я поверила во всё сразу, но спросить не мешало. Ведь эта дружная троица чтит приколы гораздо выше этики и морали. Но Алекс не обнадежил меня, подтвердив, что всё правда:
– Я люблю Егора, – прыгающими пальцами он достал сигарету, закурил, предложил и мне, но я отказалась.
– И я его люблю, – сказала я ему. – И поэтому я не хочу, чтобы он попал в такую же ситуацию, как и я. Не надо говорить ему. Он не поймёт. Он не примет этого. Прости, но я тоже не могу принять… Это чертовски сложно! – я всплеснула руками, хлопнув ими с размаху о колени. – Я – нет. Я не понимаю. Как так можно? Нет!.. Это противоестественно. Это… грех…
Воздух в лёгких закончился, я заткнулась, подкинув Лёхе пищу для размышлений.
– Не говори никому, – попросил он.
– Конечно, – неужели он думает, что мой мозг жаден до сплетен?
– Я уже сотню таких писем написал. Но ни одно не дошло до него… – глухо рассмеялся Алексей, выпуская дым. – Я не смог…
– И хорошо. Не нужно посвящать его. Это добром не кончится…
– Никогда не знаешь… – сказал он мне тогда.
Но я-то знала, что Егор не такой. Мне лишь не хотелось, чтобы брат, узнав правду, отверг друга. А он бы так и сделал. Он бы не вынес друга нетрадиционной ориентации.
Но мало ли что мог сделать с собой этот псих. В петлю Лёха уже прыгал… Дурной.
