Из ящичка комода он вынул нечто удивительное и даже имел попытку нацепить это на меня. Весьма удачную попытку. Но после того, как я смела лицезреть себя в зеркале, спазмы хохота скрутили и меня. Давно я так не смеялась. Да еще и на пару с этим контуженным идиотом. Хотя я и сама не лучше.
Отсмеявшись, я все же рискнула спросить, зачем наряжать меня в «это», а он лишь сунул мне в руки фотографию, сметенную с тумбочки. На ней красовалась женщина. Очень экстравагантная особа. В розовом боа (том самом, что нацепил мне на шею Артем, то самое, что вкупе с остальными вещичками – халатом гейши и солнцезащитными очками – смотрелось просто сногсшибательно, я бы сказала смехо-сногсшибательно) и еще черт знает в чем. У нее со вкусом были явные проблемы, даже я, человек не знакомый с фэшн-стайлом, это осознаю, но, держа эту фотографию в руках, я отчаянно рвалась понять, что у нее было от Эллочки и, почему гадёныш проассоциировал нас троих как единое целое, но Шеровский гениальный план, а судя по его хитрющему взгляду, он у него был именно таким, но что больше угнетало – он у него был, мне заранее не импонировал…
Я решительно не находила ничего общего между собой и женщиной на фотографии – ни единой черты, кроме вопиющей экстравагантности, но Шер, скачущий около меня с маньячным пугающим меня видом, очень даже находил и, безумно тараща глаза, верещал:
– О, да! Идеально! Я гениален до безумия! Все, падите ниц передо мной и лобызайте мои немытые конечности.
К числу «всех» я себя причислять категорически отказалась, а больше в комнате ни единой души не наблюдалось, так что пришлось ему заткнуться и даже самую малость расстроиться, сотворив уморительную мордаху скуксившегося ребенка. Удивительно, что я в своем незавидном положении еще и умилялась его «настроениям». На моем лице это не отображалось, а вот в мыслях активно шли дебаты, где громче всех орал в рупор Разум и даже соорудил плакатик, нарисовав гуашью на ватмане: «Фуу!.. Очнись! Нафиг его!«
– Нафиг… нафиг… – задумавшись, тихо себе под нос шептала я, не замечая, что тем самым привлекала его, Шеровское, драгоценное внимание.
– Перегрелась? – участливо поинтересовался он, плюхая на мой покалеченный лоб свою широкую длань, которую я немедля сбросила, окрысившись – еще бы, у меня там разве что шишак не вылез, а тут еще он своими руками-палками раскидывается.
– Аккуратнее, у меня лоб один, – огрызнулась я.
– Такова физиология человека, – печально развел руки мой муж, сочувствуя больше анатомическому факту, чем бедной мне.
– Вау. Вот новость, – саркастично отозвалась я. Видимо, мне в голову стукнули пузырики шампанского, которые, побродив, все-таки нашли дорогу к моему надежно спрятанному мозгу.
– Смотрите, кто заговорил! – комментировать чужие фразы Артем любил всегда и делал это с особым изощрением.
– Ага, физиология, – кивнула я, мысленно поставив себе галочку. – Человеческая.
– Тебя же, детка, модно использовать в качестве наглядной пособии на уроках анатомии. Манекен – прошлый век.
– Почему меня? – спросила я, наивно ожидая дифирамбы в свою честь.
– Я слишком идеален для подобных посиделок, – на последнем слове он изобразил руками кавычки. – Дети будут смотреть на меня и завидовать, осознавая свою собственную юродивость. А вот глядя на тебя в их юных разумах будет лишь одна мысль: «Oh, my Goddess! Я всегда верил, что может быть нечто хуже изображения в моем зеркале, но чтобы так очевидно!« В общем, ты будешь дарить людям радость.
Надо было видеть его лицо во время пламенной речи – кошара, окунувшийся в чан с валерьянкой и тот менее сияет. Не зацикливаясь на своей победе, если не считать не сползающей с лица широкой улыбки баллотирующегося на ближайших сельских выборах депутата, Артем подошел ко мне, поправил свисающее боа, запахнул потуже мой, условно мой, шелковый китайский халат с вышитыми на полах дракончиках, путающихся в причудливой мозаике иероглифов, на воронье гнездо (в которое превратились мои некогда чудные локоны) он установил широкополую шляпу, далее его оценивающий взгляд упал к моим ногам и стал неимоверно скептическим. Дело в том, что босоножки, в которых я пришла, то есть доковыляла, теперь представляли собой «нечто». «Нечто» имело потрепанный вид: лямки порваны, а их изглоданные концы непрезентабельно по-бомжатски торчат во все стороны, покоцаные каблуки держатся на соплях, целы лишь заклепки и подошва.
– Слушай, ты… просто… нет слов, – не нашелся, как обозвать меня Шерхан, опустившись передо мной на колени.
Он расстегнул эту ненавистную обувь, высвободив мои измученные конечности, а вместо них предложил два огромных тапка один в форме очаровательного щенка, другой форме не менее очаровательного котенка. Смотрелись они прилично, но не с данным моим видочком, да и не в паре. Хотя это не самое страшное. Оказалось, что при хождении, тапок-щенок тявкал, а тапок-котенок мяукал, вместе они создавали идиллическую какофонию: «Гав! Мяу! Гав! Мяу!«
