Порой встречались другие ведьмы. Именно тогда моё наивное, но такое чистое сердце познало ненависть к сородичам, и я поняла, что ненавижу не людей, а всех личностей, которые устраивают кровавое месиво ради удовольствия, выгоды или собственных стереотипов. Маленькая девочка, виляющая хвостиком при виде всё более прекрасного старшего брата, медленно обратилась в двуличную огненную ведьму. Не растерявшую, к сожалению, свою искреннюю губительную доброту.
И однажды, на мой шестнадцатый день рождения, Пьер захотел свозить меня в деревню. Его руки были теплее прежнего, улыбка слепила очаровывающей белизной, как и облака, плывущие над нашими головами. Впервые за долгое время обиталище смертных показалось воистину райским уголком с приветливыми людьми, лавками, цветами и ароматами, от которых кружилась голова. Мы гуляли до самого вечера, когда он смущённо пояснил, что уже долгое время мечтал вывести меня из самоизоляции, позволить увидеть настоящий радостный мир, где зеленоглазая ведьма уже осталась в прошлом, а горожане знают только оборванку Рошель.
Тот день был самым счастливым в моей жизни. Потому что жизнь на этом закончилась, и дальнейшие, последние полгода существования, стали сладостно-горьким адом.
Я даже не поняла, что произошло. Наверное, это и к лучшему – дурных воспоминаний меньше. Вечернее небо и дорогой детскому сердцу Пьер мигом исчезли из вида, в нос ударил запах смолы, а кисти слабо хрустнули под натиском громадных рук. Меня снова волокли к костру, на пир голодных глаз и яростных глоток. Тело отозвалось на эту мысль мгновенно, невидимый мучитель вспыхнул, завопил и бросился бежать, а я – впервые познавшая свою силу, впервые причинившая заслуженную боль, – метнулась в сторону леса. К месту, ставшему домом. Туда, где я обрела семью. Туда, где Пьер появился почти сразу же.
До ужаса бледный, в изодранной одежде, он прорвался сквозь орущую, но трусливую толпу и шагнул внутрь. Ко мне потянулась кровоточащая ладонь, до боли знакомая улыбка, к которой хотелось прижаться лбом, блеснула в темноте. Он сказал, что в этот раз тоже получится. Сказал, что усмирит негодяев, ведь я спасла не одну жизнь. А если они возьмут силой, он пойдёт на костёр вместе со мной, просто потому, что любит. Я взяла дрожащую руку, заглянула в восхитительные лазоревые глаза, вдруг осознавая, какая я красивая на самом деле. Красивая и сильная, со светящимися глазами и завораживающе нежными прикосновениями, я буду беречь его жизнь больше, чем собственную, буду обожать его вечность и ни за что не переживу. Как брата или как мужчину, но я слепо любила этого человека, человека с большой буквы, единственного в сердце после родителей. Большая ладонь Пьера сжимала мои маленькие пальцы, сверкающие от слёз глаза заглядывали в лицо, когда мы появились в дверях. Всё та же большая ладонь ласково коснулась моей не до конца остывшей щеки. И та же большая ладонь ударила в горло. Толкнула в толпу.
Оказалось, что люди могут плакать и дрожать, улыбаясь своими прекрасными, очаровывающими улыбками, когда им страшно. Я убеждалась в этом на протяжении всех последующих месяцев. Убеждалась часто, с рвением и вкусом горько-сладкой радости в горле. Убивала много и беспощадно, но в основном тех, кто заслужил. Огонь кипятил кровь в жилах, слепил глаза, разжигал эмоции и страсть, давал мощь разрушительной силы и роковую красоту, исходящую от тела и взгляда невидимыми волнами.
Я познакомилась с Ларсом, близнецами и многими другими ведьмами, объединившимся в кланы, но не желала связываться с чопорным светским обществом, хотя могла очаровать любого аристократа природной женственностью и безупречными манерами. Жила для себя, на полную катушку, ревела в подушку холодными ночами, рвала красивые блузы, когда ныло сердце, и иногда наведывалась на старую площадь. Море запёкшейся крови и обугленные руины стояли перед глазами, но душу переполняли лишь обида, расслабляющая пустота. Даже видела старого лекаря пару раз. Он вскоре умер. Может быть, от горя.
Мне умереть, кстати, пришлось по глупости. Неожиданная депрессия затянулась на большой срок, организм ослабел, и людишки, не пойми откуда взявшиеся, воспользовались этой возможностью. Всем снова было плевать, что я не раз спасала их никчёмные жизни от беглых преступников и насильников, все снова видели перед собой демона, жестокого и пустоголового.
Я была слишком красивой и умной, слишком горячей и необузданной, во многом «слишком», чтобы ужиться в том безликом мире. Слишком непонятной для себя самой, чтобы вступать в клан сумасшедших сородичей.
И сейчас, вдумываясь в слова Ларса, я вспоминаю день своей смерти с совершенно иными чувствами.
