Костёр был большим и величественным, уготовленным для двух ещё более величественных леди. Бедная незнакомка захлёбывалась в рыданиях, прятала очаровательное лицо в шикарной чёрной шевелюре, но даже не пыталась сопротивляться. Большие блекло-лазоревые глаза беспрестанно смотрели вдаль, куда-то за беснующуюся толпу. И чем больше девушка вглядывалась туда, тем отчаяннее старалась сдерживаться. Я поняла: там, в тёмном переулке, практически невидимый человеческому глазу, притаился красивый молодой аристократ с обезумившим от горя мальчиком на руках. Лицо прятал под широкополой шляпой, и, наверное, был благодарен сумеркам за сокрытие своих слёз. Я взяла её за руку, когда инквизиторы закончили речь. Факел лизнул дрова. Наши взгляды скрестились, как две свирепые стрелы, и появилось ощущение, будто знаем друг друга всю вечность, будто можем говорить без слов. Взгляд распахнутых глаз, вспыхнувший от ужаса вместе с пламенем костра, вдруг стал отчаянным и твёрдым, полным любви к родным, которой мне так не хватало все годы. Мы улыбнулись друг другу и закричали в унисон. Завопили во весь звонкий голос, так, чтобы эхо ускользало к лесу, сотрясало гробы в могилах и достигало чёрствых людских сердец. Смертные бледнели и отшатывались, тряслись и валились на ноги, а я улыбалась каждому в лицо. Своей самой сногсшибательной, самой убийственной улыбкой, в которой красота останется жива даже после смерти тела. Пламя тем временем нещадно жрало кожу, волосы и прекрасное шёлковое платье. Было больно. Так больно, что этого не стоит описывать словами, иначе кого-нибудь стошнит.
Но перед тем как смерть взмахнула своим крылом над нашими невинными головами, я успела кое-что увидеть и осознать.
А в том же самом переулке, из которого за мгновение до нашего пронзительного крика, исчезли несчастный отец с сыном, теперь стояли леди и джентльмен. Они повернулись и ушли, когда я уже лишилась возможности смотреть. Они, похожие на тех, кого я любила, казались прощальным подарком жизни, жалким утешением глаз. С маленьким, удивительно спокойным ребёнком под рукой.
Мама и папа…никогда не любили, да? Возможно, единственными, кто меня любил, были несчастная незнакомка и по-детски преданный мур.
– Почему ты думаешь, что ему можно верить? – Даррен, лежащий на боку и подпирающий голову одной рукой, вдруг подаёт голос. Я говорила медленно, почти шептала и часто прерывалась, а он всё это время внимательно слушал.
– Я начинаю что-то вспоминать…и понимать. Зачем Ларсу врать? Чтобы довести меня до белого колена? Это вполне правдоподобно, но… – я сглатываю и бросаю на него быстрый взгляд. Странно, но тело даже не болит. – …для этого он бы мог выбрать более простые и актуальные способы.
В спальне царит полумрак, и это «полу-» куда ближе к мраку. Мы лежим рядом на огромной кровати всё в тех же театральных костюмах. Чёрный цвет пылает везде – даже в резном деревянном изголовье и вышивке на атласных наволочках, – потому Даррен со своими светящимися в темноте кошачьми глазами и неестественно бледной кожей теперь кажется истинным, пленяющим сердца ведьмаком.
Но как мы вообще оказались вне особняка Аммиан?
Я медленно переворачиваюсь на бок, заглядываю в бледное лицо. Он неотрывно следит за моими движениями. До сих пор мы оба не проявили ни одной эмоции…и даже не притронулись друг к другу.
– Тебе идёт… – товарищ холодильник.
Надо же, я уже шучу.
– Я знаю, – принц опускает голову на подушку, сохраняя бесстрастное выражение лица. – Кайл пытался отравить учеников, но я всё уладил. По крайней мере, на первое время. Не знаю, зачем ему это, но мы скоро с ним покончим.
– Зачем ты воскресил меня?
– Это всё, что тебя интересует? – его ледяной тон окатил меня кипятком с ног до головы. По спине пробегаются мурашки, но мозг внезапно припоминает события минувшего дня и заковывает сердце в сталь. Мне снова будет больно. Но чем меньше думать об этом, тем легче становится. Что может быть хуже, чем презрение собственных родителей?
– Да.
– Мне стало скучно. Захотелось развлечься. Так что теперь, когда ты обо всём знаешь, можешь жить своей жизнью.
******************
Он не ожидает её прикосновения. Серебряные глаза округляются, когда нежные пальцы девушки скользят по его ледяной щеке. Но она, не замечая этого, припадает губами к каменной шее и спустя мгновение, которое было для него невыносимым и восхитительным одновременно, бросает безжалостную фразу:
– Что ж, спасибо, мне было весело, – шипение, скрежет зубов или удар хлыстом. Все эти звуки, вплетённые в одно-единственное предложение, отзываются в искусно контролируемом теле нервной вибрацией.
Девушка вдруг садится на него сверху, упирается ладонями в широкие плечи и продолжает срывающимся от злобы, но всё ещё тихим голосом:
– А теперь говори, зачем.
