Фарисеи, как обычно, преследовали две цели: если он, как Мессия, ищущий земного царства и содействующий освобождению народа, объявит несправедливым взымание налога – предлог обвинить его перед римским прокуратором, если ответит в пользу римлян – сам отвратит от себя народ.
Наступила зловещая тишина. Назорей понял цель искусителей.
– Долго ли вам, – сказал он с негодованием, – искушать меня, лицемеры? Покажите монету, которой платят подать.
Фарисеи дали ему динарий – римскую монету с изображением кесаря.
Назорей взял монету, посмотрел на изображение и надпись и, отдав назад, спросил:
– Чье это изображение и какая надпись? – Кесаревы, – ответили фарисеи.
– Так что ж, воздайте кесарю кесарево, а Богу Божье. Первое не противоречит последнему, ибо кесарь требует свое и не запрещает Божьего.
Глядя на неоднородное отношение судей, Каиафа прикинул, что обвиняемый Назорей в своих проповедях больше обличал фарисеев, реже и меньше говорил против саддукеев. Будучи сам саддукеем, Каиафа постоянно конфликтовал с фарисеями по поводу веры и закона, а сейчас самый удачный момент посрамить и ударить по самолюбию фарисеев, сменив ненависть к обвиняемому на симпатию, – прекратить преследование, объявить Назорея невиновным за неимением доказательств и отпустить его с миром. Но существует одна проблема. До покорения Иудеи римлянами синедриону принадлежало право жизни и смерти, но после превращения Иудеи в римскую провинцию были введены ограничения, и для исполнения смертного приговора или помилования требовалось согласие римского правителя, в данном случае – прокуратора Иудеи Понтия Пилата.
Каиафа сидел на своем месте и сохранял спокойствие. Среди шума дебатирующих членов, встал и подошел к обвиняемому.
– Ты изгнал торговцев из храма? Какой властью ты это делаешь, кто дал тебе такую власть?
Назорей вспомнил, как, войдя в Иерусалим, он с учениками направился в храм для проведения предпраздничной проповеди в честь предстоящей Пасхи. Подходя к храму, они услышали блеяние и мычание животных и крики торговцев и покупателей. Войдя в храм, он возмутился увиденным. Храм был превращен в рынок. Там продавали овец, волов и прочих животных, которых потом можно было принести в жертву. Храм оглашало мычание, блеяние, крики менял. Бросив оценивающий взгляд на возмущенные лица паломников, Назорей схватил палку, стал выгонять из храма всех животных, торговцев, менял.
– Прочь, прочь! – кричал он. – Как вы смели дом Отца моего сделать домом торговли?
Он переворачивал лотки менял. Люди кричали и разбегались. Монеты рассыпались по земле. Животные разбегались в разные стороны.
– Дом мой домом молитвы наречется, а вы сделали его вертепом разбойников.
Назорей поднял голову и, глядя прямо в глаза первосвященнику, тихо ответил:
– Я не скажу тебе, какой властью я это делаю и чью исполняю волю.
– Ты что, сын Божий? – подойдя вплотную к обвиняемому и глядя на него в упор, тихо спросил Каиафа. У него было видение, и теперь он прекрасно знал, что ожидается Мессия и стоящий перед ним Назорей из Вифлеема тот самый Мессия, который должен отдать свою жизнь за грехи народа, и что еврейский народ ждет большое несчастье от Рима и этот человек был предвестником этого несчастья. Но видение видением, а реальность реальностью. Дело в том, что видение не соответствовало предсказаниям Пророков, где четко определялись задачи Мессии. Утверждение, что Мессия – сын Бога, всерьез восприниматься не могло, а принесение себя в жертву – идея кощунственная и противоречит духу Святого Писания, как любое человеческое жертвоприношение.
Назорей ответил:
– Если я скажу тебе, ты не поверишь, и если я начну тебя спрашивать, ты тоже не будешь отвечать. Но с этого времени Сын Человеческий будет сидеть по правую руку всемогущего Бога.
– Уважаемые члены синедриона, – обратился ко всем Гамалиия, один из тех, кто симпатизировал обвиняемому, – сейчас по всей империи бродит масса колдунов, чародеев, гадателей, разного рода проповедников, и мне кажется, вина Назорея не так велика, ибо в голове молодого человека еще много фантазий, и неизвестны намерения заявителей, так как они, к сожалению, не присутствуют здесь на разбирательстве, да и время уже за полночь.
– Рэбэ, ты бы меня отпустил, – неожиданно попросил обвиняемый первосвященника Каиафу, и голос его стал тревожен. – Я вижу, что меня хотят убить.
– Сделаем перерыв, – поднял руку Каиафа. – Уведите обвиняемого.
Священники стали расходится по храмовому пределу, обсуждая, какой вынести вердикт.
– Что нам делать с Назореем?
– Если мы отпустим, все уверуют в него.
– Да это несерьезно, молодой еще, наслушался самозваных пророков…
– Отпустить и не усложнять ситуацию.
– Где председатель? Позвольте пройти, – попросил вошедший в храмовый предел служитель. – Первосвященник, есть новость, – они прошли вглубь колоннады. – Есть сведения, что прокуратору попал донос о том, что Назорей высказывал мысли, оскорбляющие великого кесаря Тиберия.
– Кто это сделал?
– Неизвестно.
– Что еще?
