— Так вот видишь, Артемушка, как жизнь-то выходит. Уехали все отседова…
— Так, а почему дом-то такой стал? Почему сломали всё?
— Так это не сразу… Сперва-то продать хотели, да только покупателей нету. В деревню-то нынче никто ехать не хочет. — Она постояла, пошамкала губами. — Года три, однако, дом пустой стоял, а потом вот на слом продали его. Баню-то со стайкой, да забор почти сразу же разобрали да увезли, а дом стоит вот ещё. На следующий год, наверное, и от него ничего не останется. Усадьбу жалко, зарастает всё…
— Да, жалко. — Артем вздохнул и с тоской посмотрел на остатки когда-то родного дома.
— Ну вот, — вздохнула баба Нюра. — Да чего уж тут, теперь вся жизнь наша такая. Всё под закат идет. Я вот помру, так тоже всё растащат. Кто захочет жить тут?
— А чего они уехали-то? Хозяева эти, которые после нас жили.
— Так они сами-то городские ведь. Сюда приехали, как в городе жизнь-то совсем плохая стала. Скотину сперва завели, корова была у них, овечки, думали насовсем останутся. Да всё газ они ждали, печку топить им шибко не нравилось. С углем, да с золой таскаться кому интересно? Это мы уж привычные, родились здеся, а они городские. Ну и газ-то этот всё сулились, сулились — проведем, дескать, погодите ещё, а его нету и нету. — Баба Нюра вытерла краем платка слезящиеся глаза. — Сколько они? Годов десять пожили, однако, да и плюнули. Говорят, обратно в город поедем, там мужику работу какую-то посулили, вот и уехали.
— Я помню, газ этот обещали, когда еще мы тут жили, — усмехнулся Артем. — Столбы-то бетонные под трубы тогда ещё вкопали. Я совсем пацаном был.
— Ну вот, вот… Они вон по сей день, столбы-то эти торчат. Это ещё при советской власти было, а сейчас и вовсе никому ничего не нужно стало, — закивала баба Нюра. — Вы‑то как там в городе живете? Как Галина-то? Одна всё или нашла себе кого?
— Да нормально, баб Нюр… Нормально живем. Мать одна, привыкла уже, говорит, никого ей не надо.
Постояли ещё немного, поболтали о жизни, о здоровье. Баба Нюра рассказала о своих дочерях, живущих сейчас тоже в городе:
— Редко бывают, редко. Но совсем не забывают, проведают всё же, тут грех жаловаться…
— Ладно, баба Нюр, пойду я дальше. — Засобирался Артем. — К Петру зайти хочу, не был ещё у них.
— Ну давай, давай, ступай с богом. Матери поклон от меня передавай. — Соседка мелко закивала головой и снова приложила к глазам сухонькую руку, глядя на удалявшегося Артема.
Настроение у него испортилось. Он думал, что пройдет по деревне, вспомнит золотые деньки детства, всколыхнется в душе далекая радость тех дней, а тут оно вон как выходило. Не радость, а совсем наоборот.
Перед тем как иди к Петру, он решил зайти в магазин, купить каких-нибудь гостинцев. Вся торговля в деревне была сосредоточена в центре. Вокруг небольшой заасфальтированной площади, на которой останавливался автобус из райцентра, стояли почта, сельсовет да сберкасса, а чуть в сторонке — пара продовольственных и промтоварный магазины. Это место в деревне так и называли — «площадка». В советские годы здесь на столбе висел большой громкоговоритель, который днем всегда работал, вещая передачи центрального радио. Бодрым голосом дикторы оповещали селян о выплавленном чугуне, надоях молока, о новостях на международной арене, звучали песни, концерты. Такое звуковое сопровождение вызывало ощущение бурно идущей жизни, постоянного движения, даже если на «площадке» никого и не было. Но сейчас тут было совсем тихо и действительно пусто, несмотря на то что было воскресение, и день был в самом разгаре. Казалось, деревня, словно вымерла.
Артем зашел в магазинчик с вывеской «Продукты. Круглосуточно». Покупателей не было. Худая остроносая продавщица в очках, увидев посетителя, встала со стула, стоящего у небольшого зарешеченного окошка и, поджав губы, подошла к кассе.
— Добрый день, — поздоровался Артем.
— Здрас-сьте, — чуть слышно ответила та, не глядя на него.
На вид лет сорок, сорок пять, короткая стрижка, форменный синий халатик поверх вязаного свитера с высоким воротом, на халатике приколот небольшой бейджик с надписью красным фломастером «Зинаида». Артему она была не знакома, видимо, не из местных. Он посмотрел на густо заставленный товаром стеллаж позади продавщицы:
— Зинаида, скажите, пожалуйста, что у вас можно из пряников или печенья купить? Только что-нибудь хорошее и свежее.
— Всё на полках. — И ленивый взгляд в окно с выражением лица уставшей непонятно от чего страдалицы.
Артем посмотрел на женщину и усмехнулся.
— Понятно всё с вами… — тихо пробормотал он.
Добрая часть стеллажа была отдана под напитки. Здесь завлекала всеми цветами радуги газированная вода в пластиковых бутылках, яркими упаковками привлекал внимание разномастный сок, пару полок занимали пиво и водка. Вторая половина была уставлена кондитерскими изделиями, консервами, крупами, лапшой и прочими продуктами. Роль прилавка выполнял здоровенный холодильный ларь, в котором жались друг к другу замерзшие пельмени и мороженое.
Купив булку хлеба, пакет пряников и коробку конфет, Артем, никуда больше не заходя, пошел сразу к Петру.
