— Я пойду, темно уже. Дядя Гена там, наверное, беспокоится.
— Ну давай, братуха! Молодец что зашел. Ты вообще надолго к нам?
— Не знаю, как получится. Может, на неделю, может, подольше задержусь.
— Ты заходи ещё. А может, я заеду к дяде Гене, давно уж его не видел, с лета, считай.
— Слушай, Петро, а кто это? — Артем кивнул на светящееся окно кухни.
— Семёныч-то? Да как тебе сказать… Он в соседней деревне директором клуба был когда-то. Ещё в советские годы. Сам стихи по молодости писал, говорят, даже печатали его в каких-то журналах, лауреатом был чего-то там, в Москву ездил.
— Так это что, его, что ли, стихи? Собственные?
— Ну да, его. Он иногда ещё Есенина читать начинает, как-то по памяти всю «Анну Снегину» прочитал, а так всё больше свои.
— Ничего себе… — удивился Артем.
— Ну вот, а потом, когда Союз загнулся, всё развалилось, клуб закрыли, он и остался ни с чем. Потерялся, короче, мужик, не смог к новой жизни приспособиться. Сейчас вот срубы рубит. Кому баню, кому стайку, иногда на заказ, а когда заказов нет, так сам, а потом продает. Продаст сруб — денег заплатят, он тем и живет. Два-три дня погуляет, ходит вот так вот по гостям, а потом опять трезвый… А как выпьет, так стихи читать начинает. Наверное, и сейчас заказ какой-нибудь сделал, раз гуляет ходит по деревне. Так-то его особо не видать.
— Понятно. — Артем протянул ладонь. — Ну ладно, брат, пошел я…
— Пока… — Петр пожал руку. — Насовсем не прощаюсь, думаю, увидимся ещё.
Идти обратно снова через всю деревню Артему уже не хотелось, и он решил срезать путь напрямую через березник. Конечно, было уже совсем темно, на землю снова навалилась осенняя непроглядная чернота. Однако хмельной кураж, который кружил голову, убеждал — не бойся, Артемка, ты же тут все тропки знаешь, в детстве через этот березник мог с закрытыми глазами бегать, вот и сейчас не заблудишься. Тем более на ногах были резиновые сапоги, так что грязи и луж бояться тоже было нечего.
Пройдя по небольшому переулку, он вошел в лес. Там Артем выставил вперед левую руку, чтобы впотьмах, не дай бог, не напороться на какой-нибудь сук, и, аккуратно ступая, двинулся в том направлении, куда подсказывало ему внутреннее чутье.
Если честно, то вечер, только что проведенный у Петра, ему хотелось уже выкинуть из головы. Артем отвык от таких откровенных пьянок. Да и как-то всё коряво вышло, сумбурно, шумно — Светка эта горластая, водка, самогонка, гости ни к селу, ни к городу. Он думал, что они посидят спокойно с братом, потолкуют о том, о сём. Но, вот, не получилось… Только деревенский поэт Семеныч, потерявшийся в новой жизни человек, вызвал в нем неподдельный интерес, но и о нем сейчас тоже думать не хотелось. Артем шел, обходя попадавшиеся на пути деревья, но старался направление держать верно, чувствуя, куда надо идти буквально ногами, ощущая каждый изгиб рельефа, каждый холмик, каждую ямку.
Мысли как-то сами собой вернулись к разводу с женой и к разговорам с дядей Геной. «И правда, какой-то он добренький, что ли? — думал Артем, отодвигая рукой встречающиеся ветки. — Прощать всех этих гадов, так вообще заклюют. Им того и надо. А нужно наоборот — силу показывать, чтоб не смели больше… А то ишь какие! Жалеть я их буду, щас! Эльвира эта, змея подколодная. Обман что любовью зовется… — повторил он запомнившуюся строчку из стихов Семеныча. — Олега этого, засранца, жалеть, что ли? Да я ещё морду ему набью, если попадется где». В голове шумело, мысли путались, но ноги ступали довольно твердо. «Не-ет, дядя Гена, шалишь… Ты тут живешь один как сыч, возле леса своего, никого не видишь, тебе легко рассуждать. А надо наоборот спуску не давать всяким гадам… Нашли дурака! Да и Светка, может, права насчет квартиры. Подам на размен, Полинке места хватит…»
Он не успел додумать, так как, сделав следующий шаг, вдруг не ощутил твердой почвы под ногами. Взмахнув руками, словно пытаясь ухватиться за воздух, Артем полетел куда-то вниз. Через секунду он грохнулся на мокрую липкую глину. И внезапно от резкой боли, пронзившей левое плечо, перехватило дух так, что не получилось даже вскрикнуть. Сморщившись, Артем громко замычал и выругался сквозь зубы. Через пару секунд первый болевой шок прошел, и он понял, что, падая, вывихнул в плече руку.
Чуть переведя дух, Артем ощупал здоровой правой рукой пространство вокруг себя. Это была какая-то канава около метра шириной и тянувшаяся в разные стороны. Он прислушался к ощущениям в левой руке. Она, неестественно вывернутая, торчала куда-то в бок, было больно, но терпимо, если не пытаться шевелить ею.
